Глава XIV

Очередная смена подходила к концу. Весь рабочий день мысли Алана, обыкновенно впадавшего при выполнении обязанностей фабричного работника в некий трудовой транс, то и дело отвлекались от текущих операций, несложных, но монотонных и требовавших неослабевающей концентрации и неусыпного контроля всего происходящего вокруг. Перед мысленным взором молодого человека настойчиво вставали размытые образы, напоминавшие абстрактную живопись, которая вдруг пришла в движение. В этом движении прослеживались некие фантомные сгустки наподобие космических туманностей, в сторону которых направлялся рой пульсирующих светящихся точек. Рой возникал непонятно откуда, кучковался в некоей непроницаемой зоне, смутно угадывавшейся как средоточие загадочной жизни, затем организованно влетал то в одну, то в другую туманность, чтобы позднее вернуться обратно в место кучкования, как пчелы ретируются в улей.

Алан заподозрил, что мог видеть эти странные картины в каком-нибудь анимационном фильме или ином кинопроизведении, но не обнаружил в хранилищах памяти, в каком именно. Авангардистского и формалистического кино – а видения по характеру тяготели именно к такого типа жанровой и стилевой экспрессии – он смотрел не так много, чтобы можно было запутаться и не связать возникшие образы с чем-либо из соответствующего зрительского опыта. Это мог быть, конечно, и какой-нибудь видеоклип, но что-то настойчиво подсказывало Алану, что образы все-таки имеют отношение к кинематографу. Тогда он снова вспомнил о «граундхаусе», переставшем беспокоить его по ночам, и подумал, не имеют ли отношения его сны наяву (такое впечатление создавали всплывавшие визуальные абстракции) к С-образному зданию, на входе в который онирический ряд каждый раз обрывался. Опять же, проследить прямую связь не представлялось возможным, и прибывший из Казахстана рабочий фабрики Барнфилда усилием воли постарался вернуться в трудовой транс, чего он в итоге и сумел добиться. Курсирующие среди фантомов точки исчезли, но вспомнился краткий разговор с Тифф, состоявшийся несколькими днями ранее за завтраком.

– Как тебе спалось? – спросила Тифф.

– Спал как убитый. А что?

– Снов своих необычных не видел?

– Вроде бы нет. Хотя постой... Было то же самое здание. Я к нему беспрепятственно подошел и... Дальше ничего не помню. Сон будто оборвался.

– Ты уверен?

– Более или менее.

Алан, сконцентрированный на попытках припомнить содержание персональных грез, отвлекся от мнемонических усилий и только теперь заметил необычно пристальный взгляд девушки.

– Но это же не первый раз такое, – сказал он. – Почему ты так на меня смотришь?

– Да, собственно, ничего. Так.

Тифф пожала плечами, подозрительная сосредоточенность на ее лице уступила место улыбке. Той самой, не слишком широкой, но живой и теплой, от которой молодому человеку становилось светло и легко на душе, как от разом вспыхнувших прожекторов в густеющих сумерках. Вот и теперь, представив себе улыбающееся лицо подруги, Алан сам не удержался от тихой улыбки.

Он всыпал финишную порцию дробленного фундука в гудящий вращающийся барабан, похожий на маленькую бетономешалку, после чего добавил в беспрерывно встряхиваемую ореховую массу стандартную дозу подкрашенного сиропа. По окончании всех процедур он стянул с себя целлофановые шапочку и нарукавники – специальные покровы поверх белой униформы, без которых никто из рабочих не выходил на смену.

На выходе из цехового помещения он расписался в журнале начальника смены Джейми, который озабоченно поглядел на сотрудника.

– Эл, похоже, тебя там босс зовет, – бросил Джейми и ткнул большим пальцем через плечо в сторону кабинета Льюиса Барнфилда, находившегося чуть дальше по коридору производственного корпуса.

Хотя Барнфилд отличался, что называется, близостью к земле (и именно эта его простецкость в отношении с подчиненными, так контрастировавшая с чванливостью облеченных должностями казахстанских мажоров и самодуров, подкупала Алана), но все же крайне редко приглашал к себе в кабинет рядовых работников. Алан напрягся, почуяв неладное. Едва переступив порог начальственного офиса и увидев босса с мобильным телефоном за непритязательным, но широким и основательным деревянным столом, понял, что его худшие ожидания сейчас оправдаются.

– Проходи, Алан, – приветливо сказал Барнфилд, отложив телефон в сторону. – Присаживайся.

Генеральный директор и по совместительству единоличный владелец фабрики, приблизившийся к своему шестому десятку Барнфилд приковывал к себе внимание собеседника необъятным вторым подбородком и маленькими живыми глазками, которые на сей раз, вопреки обыкновению, не бегали в порыве перманентного энтузиазма и выглядели потускневшими. Он улыбался, но какой-то смущенной улыбкой, а за ней угадывалась нервозность, вызванная необходимостью озвучить что-то неприятное.

– Спасибо, мистер Барнфилд, – произнес Алан и уселся на предложенный стул.

Ненадолго отбросив беглые попытки догадаться о причинах вызова, он взялся разглядывать убранство кабинета, с которым был неважно знаком в силу того, что прежде заглядывал сюда всего разок-другой. На стене рядом с забранным белыми жалюзи окном висели фотографии семейного и профессионального характера и сертификаты в рамочках. Другую стену лоскутным одеялом покрывали обширный плакат с рекламой продукции фирмы «Барнфилд и сыновья» и солидных размеров карта Северной Америки, местами обильно утыканная разноцветными треугольными флажками, что невольно напомнило Алану заставку послевоенных фильмов Пауэлла и Прессбургера с ее вонзившимся в мишень десятком стрел.

– Сколько ты у нас работаешь, сынок?

– Почти два года, мистер Барнфилд.

– Все это время ты был удовлетворен своим положением, условиями труда и размером его оплаты?

– Вполне, – ответил Алан со смятением: он безошибочно уловил, что Барнфилд сделал небольшое ударение на слове «был».

– И не имел и не имеешь претензий?

– Никаких, мистер Барнфилд. В моем текущем положении работа на вашей фабрике для меня в высшей степени удачная находка.

– Ну-ну, не стоит преувеличивать. Я не считаю себя лучшим работодателем в Канзасе, даже для людей с таким статусом, как у тебя, Алан.

Так, отметил про себя визитер, теперь босс упоминает «статус», откровенно указывая на его непрочность.

– Что вы, мистер Барнфилд, я всегда был доволен отношением к себе и смею надеяться, что неплохо справлялся со своими обязанностями.

– Так и есть, сынок, так и есть. У компании в твой адрес тоже нет нареканий, но видишь ли, в чем дело…

Льюис Барнфилд задумался, глазки забегали, руки схватили со стола телефон. Мобильник бессмысленно завертелся в сосискообразных пальцах.

– Ты наверняка давно заметил, Алан, что я, без ложной скромности, человек дела. И я ненавижу длинные предисловия. А еще больше ненавижу говорить людям то, что скажу тебе сейчас. Но… в моих правилах сообщать такие вещи лично. В общем, вынужден известить тебя об увольнении.

Босс закончил тираду. На несколько секунд в кабинете повисло молчание. Алан услышал донесшийся из коридора хохот кого-то из коллег. Атмосфера склепа, последняя байка из которого ни капли не смешная.

– Могу я узнать, в чем причина такого решения, если вы были мной довольны?

– Да, можешь. Я предпочитаю быть честным с людьми. Нам поступило уведомление из миграционного управления о недостаточном соответствии наших трудовых отношений новым требованиям. И со старыми, по правде говоря, не все было досконально ладно. Теперь же ситуация усложняется.

Он пододвинул Алану документ с логотипом шерифской службы.

– Вся суть, которая может тебя заинтересовать, расписана подробно вот здесь, – сочувственно сказал Барнфилд, постучав пальцем по бумаге. – Мы посовещались с юристами и пришли к выводу, что нам ничего не остается, кроме как удовлетворить запрос властей относительно устранения обнаруженного недостатка.

– Это означает, что…

– Означает, что придется завершить наше сотрудничество как можно скорее. Компенсацию за досрочный разрыв контракта ты, разумеется, получишь в полном объеме и в установленные сроки. Я даже готов дать тебе надбавку сверху.

– Но мне нужна эта работа, мистер Барнфилд…

– Мне очень жаль, Алан. Решение уже принято, утверждено и обсуждению не подлежит. Ты можешь, вероятно, обратиться в соответствующие инстанции, но… Послушай, сынок, полагаю, что ты найдешь и другую работу. Ты достаточно аккуратный, ответственный и исполнительный, так что ты не пропадешь, я в этом не сомневаюсь. Главное, как я понял, чтобы у тебя не возникло серьезных осложнений с миграционной службой.

Перед глазами Алана всплыло бледное каменное лицо Монти Доусона со змеиным языком, прячущимся за тонкими губами. Прошла пара месяцев с того дня, как помощник шерифа обещал добавить яду в жизнь вернонского казахстанца. Похоже, он тоже был человеком дела, особенно когда в качестве побуждающей к действиям силы выступают, помимо прочего, личные мотивы.

Алан набрал воздуха в легкие, задержал дыхание и ровно выговорил:

– Мне все предельно ясно, мистер Барнфилд. Вы вполне четко выразились, и я, думаю, знаком с подоплекой ситуации, которая подтолкнула вас к принятию этого решения.

– Может быть, проблема каким-то образом уладится, и мы еще посотрудничаем, хотя... Не знаю, может быть, тебе будет проще в другом штате… В нашем округе отчего-то стало сложнее вести дела, если не идти навстречу пожеланиям, исходящим от... некоторых органов.

Льюис Барнфилд невольно покосился на стену, на то место, где висел групповой снимок навскидку пятилетней давности. Из рамки бодро глядел он сам, стоявший в окружении шерифа Карла и мэра города Уилбура Бойла на фоне здания мэрии Вернона. Все герои фото казались чем-то чрезвычайно довольными и составляли гармоничное трио.

– Так или иначе, – заявил гендиректор, поднимаясь из-за стола, – нам сейчас, увы, придется расстаться. По поводу всех бумажных формальностей тебе нужно будет зайти в кадровый и финансовый отделы компании.

Молодой человек тоже поднялся.

– Ну, что ж. Спасибо, мистер Барнфилд. Я не забуду то время, которое провел на этом предприятии. Желаю процветания вашему бизнесу и удачи вам лично. И обойдусь без надбавки, еще раз спасибо.

Вопреки выработавшейся в Казахстане привычке дожидаться от старших приглашения к рукопожатию, он первым протянул ладонь Барнфилду. Директор, кажется, не ожидал от центральноазиатского переселенца спокойствия, деловитости и достоинства, с которыми тот принял тяжелую новость, и его быструю готовность попрощаться.

Ближе к вечеру Алан задумчиво восседал на высоком стуле, напоминавшем скелет долговязого инопланетного существа, на какого мог бы охотиться Хищник из знаменитой научно-фантастической франшизы, и, прижавшись к стойке бара, неспешно вливал в себя стаканчик за стаканчиком. Он давненько не напивался всерьез и чуть ли не заново открывал для себя противоречивые прелести виски-марафона, компанию в каковом ему чуть позже составили Маркус с Бобби. Правда, выпивохи те были так себе, но от них и не требовалось равноценной солидарности в поглощении горячительного. Достаточно было лишь физического присутствия и морального участия при символическом размере возлияний.

– Вот смотрю я на тебя, Алан, и удивляюсь. Вот ты вроде бы азиат из несильно пьющей страны, а закладывать за воротник умеешь покруче проспиртованных ирландских алконавтов, – заметил Бобби не без восхищения.

– Да, как это у тебя выходит? – спросил Маркус.

– Ну, вы напрасно оскорбляете наших пьяниц, называя Казахстан малопьющей страной, – пустился в объяснения Алан. – Сейчас, впрочем, там и впрямь меньше употребляют и вроде бы тенденция распространения сухости только усиливается. Исламизация, прагматизация жизни и все такое. Но традиции, сформированные в былые времена, никуда пока не делись и все еще крепки! Не забывайте о нашем более чем вековом сожительстве с царской и советской культурой, их влияние не обошло стороной, в том числе, и мою семью. Хотя до многих асов, которых я знавал в одном только Алматы, мне, разумеется, далеко, как Брессону до Голливуда. Пардон, наоборот: как Голливуду до Брессона.

– Но ты же не так сильно расстроен, – сказал Бобби, – как подразумевает рвение, с которым ты сейчас нажираешься?

– Безусловно, безусловно, – замахал руками Алан. – В определенном смысле, нужен был повод. И Барнфилд, добрая душа, мне его дал.

– Ты все-таки поаккуратнее, – посоветовал Маркус.

– Я аккуратен, уверяю тебя, – сказал Алан. – Язык еще не заплетается, значит все под полным контролем.

Однако Маркус нахмурился:

– А если ситуация осложнится, что будешь делать? Я имею в виду, если на тебя вздумают открыто наезжать.

– Да пес его знает, – честно ответил Алан. – Посмотрю. Проблемы, как я усвоил на своем скорбном жизненном пути, лучше решать по мере их поступления. Не хочу об этом думать в такой вечер. Давайте лучше о подкасте.

– А что подкаст? – поднял голову Бобби, художническим взором изучавший оптические эффекты, создаваемые кубиками льда в стакане бурбона.

– Давайте выберем тему, – сказал Алан. – Давайте сделаем что-нибудь залихватское, пробирающее до мозга костей, сногсшибательное! А то мы как-то однобоко плаваем: оскаровская гонка, свежие релизы, фестивали, заезженная классика, артхаусный «джингл-джангл». А настоящей волнующей темы нет, дерзости драйва нет, интеллектуального накала, смелости полета не чувствуется.

– Ну, предлагайте, мсье Базен, – съязвил Маркус.

Алан отпил из стакана и громыхнул донышком о стойку. Матовую поверхность вокруг стекла покрыли крохотные лужицы бурбона.

– Сейчас я наморщу лоб и предложу, – пообещал он.

По бару разнеслись звуки бодрой рок-композиции, которую первым опознал Бобби. Это была Shock to the System Билли Айдола.

– Из альбома Cyberpunk, – вспомнил Маркус.

– Точно, – поднял указательный палец казахстанский вернонец. – Cyberpunk. Киберпанк. Знаете, в начале нулевых годов у меня была полумечта, полуидея открыть свое заведение и назвать его «Киберпанк-кафе». Я тогда впервые нашел переводы Гибсона и Стерлинга на русский и немедленно стал ими зачитываться.

– А на казахский? – осведомился Бобби.

– Не было в природе и не исключено, что по сей день не издано. Только, как следствие, на русском. Но я, как вы знаете, владею им так же неплохо, как искусством обильного употребления внутрь горячительного.

Маркус тронутым хмелем голосом спросил:

– Ну и как, открыл кафе?

– Нет, конечно. В Казахстане, как я потом выяснил, не аффилированный с верхами предприниматель, пытаясь отправиться в амбициозное плавание по океану коммерции, почти гарантированно напорется на подводные камни, разобьет корабль, на котором капитанствует, после чего его сожрут акулы большого бизнеса.

– Печально, – вздохнул Маркус.

– В Штатах тоже не везде все о'кей, – сказал Бобби. – Судя по твоему сегодняшнему опыту.

– Злоупотребления полномочиями – проблема, не имеющая границ, общемировое явление, как я понял, – пожал печами Алан. – Вопрос только в масштабах скотства.

– А как ты представлял себе свое кафе? – вернул Маркус разговор к более приятной теме.

Алан вытянул руку, словно Нео, замораживающий в воздухе пули агентов Матрицы. В похожем жесте, как он помнил, простирал длань ведущий азиатского MTV Дэвид Ву, знакомый по недолгой пиратской ретрансляции в Алматы модного музыкального канала в начале 1990-х.

– Постеры «Бегущего по лезвию бритвы», «Джонни Мнемоника» и «Особого мнения» на стенах. Техно, панк-рок, хардкор, эмбьент, транс и все такое электронное из динамиков. Официанты в футуристических нарядах с футуристическими причиндалами и тому подобное. И совместить все с интернет-кафе, тогда это еще было очень актуально и круто. В целом предполагалось, что это будет о-о-очень стильно. Про совместимость всего этого с чужими авторскими правами как-то не думал…

Билли Айдол продолжал вопить на весь бар.

– «Удар по системе»… А помните такой фильм с Майклом Кейном? – спросил после паузы Алан, и его американские компаньоны закивали, уточнив, что песня называется Shock to the System, а кино – A Shock to the System, то есть с неопределенным артиклем в начале.

Алану сквозь окутывавшие мозг спиртные испарения вспомнилось, как он, исходя из переломно-символического эпизода, в котором героя Майкла Кейна шарахнуло током, после чего тот затеял подъем по трупам к карьерным вершинам, предположил, что словосочетание A Shock to the System можно понять как шок для организма. Именно в этой физиологической встряске протагониста и коренился драйвер тех изменений его характера и судьбы, что и были содержанием саркастического триллера режиссера Джена Эглсона. И тут же в памяти молодого человека возникло упоминание фильма в одном из текстов Стэна Закки.

– Об этом интересно рассуждал в своем блоге Закка, – сказал он. – Там была проведена параллель между Грэмом Маршаллом, героем Майкла Кейна, и Алексом Мёрфи...

– Мёрфи? Робокоп? – вежливо, но недоверчиво улыбнулся Маркус.

– Да, только не из первого фильма, а из второго. И «Удар по системе», и «Робокоп 2» вышли на экраны в один год, в 1990-м, что дает идеальную возможность выслеживать исподволь наведенные «цайтгайст-мосты», как Закка называет интертекстуальные метаканалы между фильмами, наличие которых обусловлено прежде всего единством вибраций эпохи, в которую они создавались.

Приятели Алана озадаченно переглянулись, после чего Маркус спросил:

– И что там с Мёрфи и Маршаллом?

– Как вы помните, Мёрфи из-за бардака в его системе после страшных повреждений, причиненных ему бандой нарколидера по фамилии Кейн – в чем Закка усматривает мистическое совпадение, несмотря на то, что в написании имен двух Кейнов имеется небольшое отличие! – не выдержав собственного же неадекватного поведения, идет к трансформатору и добровольно устраивает себе электрошоковую терапию, после которой приходит в себя и возвращается как прежний насаждающий закон...

– Закон Мёрфи! – щелкнул пальцами Бобби.

– Закка тоже не удержался от такого каламбурчика, – сказал Алан. – И... Так, что там? Ах, да. В противовес Робокопу, Майкл Кейн в образе Грэма Маршалла в своем фильме, наоборот, без всякого желания, неожиданно подвергается болезненному воздействию разряда тока, и это приводит его внутреннюю систему в такое состояние, что чувак, отказавшись от конвенциональных действий скромного порядочного служащего, пускается во все тяжкие – нарушает любого рода этику и правила, вплоть до умышленного совершения серии тяжких преступлений. И, таким образом, добравшись до корпоративной верхушки, личным мрачным успехом уравновешивает не очень завидную судьбу своего как-бы-однофамильца Кейна, погибшего, причем дважды, в схватках с Алексом Мёрфи в параллельном фильме. Отсюда Закка выводит, что антагонист «Удара по системе» и протагонист «Робокопа 2» – двойники в кривом цайтгайст-зеркале, сами о том не ведающие, хотя полностью быть уверенным, что не ведают, нельзя.

– А Закку не смущает, – заметил Бобби, – что в первом случае Кейном зовут реального актера, а во втором – вымышленного героя?

– Напротив, именно в таких вещах Закка видит что-то вроде гармонии или притяжения разных полюсов магнита.

– И все-таки, – скептически пожал плечами Маркус, – мне это представляется анализом на грани шизофрении.

– Скорее это шизофрения на грани анализа, – поправил Алан. – Или, может, грань на шизофрении анализа. В любом случае, меня более всего привлекает такой тип разборов. Стэн Закка подводит под все это конкретизирующую базу.

– То есть?

– По его замечанию, в зависимости от восприятия такого вот подхода людей можно поделить на две категории. Одну, и к ней, очевидно, относишься ты, Маркус, он называет сиреалами, а их противоположность – фильмистиками.

– Я требую расшифровки.

– Ярлык «сиреал» образован словами «кино» и «реалист» – таким подавай привязанный к чистому рацио анализ. «Фильмистик» – от слов, как легко догадаться, «фильм» и «мистик» – тяготеет к неожиданным, неочевидным и иррациональным путям исследования вроде того, что я вам сейчас изложил на примере «Удара по системе» и «Робокопа 2». Я вот фильмистик.

– Я, скорее, тоже, – сказал Бобби.

– Так на основании этих своих рассуждений Закка принялся развивать фильмистику как новую концепцию. Он видит в корне кинематографа некое начало, которое он условно обозначает как мистическое. Было крайне любопытно ознакомиться с первыми тезисами из его теории. Обидно только, что развития темы пока не последовало. Да и вообще от Закки в последнее время вообще ничего нового. Он как-то сдулся… Либо поменял профессию, как Иван Васильевич, – с сожалением заключил Алан.

– Что за Иван Васильевич? – удивился Бобби.

– Старая советская комедия про машину времени и фальшивого царя, – пояснил Алан. – Очень веселая, очень популярная. Покажу вам ее как-нибудь. С комментариями, разумеется. Я и мои сверстники росли на таком кино – параллельно с голливудским и гонконгским.

– Поменял профессию либо с ним что-то случилось. Это я про Закку, – сказал Бобби.

Билли Айдол допел, уступив место исполнительнице какой-то трип-хоповой вещицы с тихим сексуальным женским вокалом.

– Хороший концепт – ударить по системе… – произнес Алан в никуда.

– Да ты, гляжу, революционер, – сказал Маркус, достигший средней степени опьянения. – По какой это системе ты тут собрался бить?

– По системе Станиславского! – засмеялся Бобби и чуть не поперхнулся спиртным.

Взгляд Алана в это время приковала этикетка диетической кока-колы за спиной бармена. Погипнотизировав ее несколько секунд, он ответил:

– Бить? Тут? Нет, тут не собираюсь… Точно не тут.

Лицо уроженца Центральной Азии внезапно просветлело, на мгновенье даже став трезвым на вид.

– О, вот я вам что скажу про тему подкаста, – оживился он. – Как вам обсудить сущность диегетической ткани кино?

– Чего? – Маркус с Бобби непроизвольно скорчили рожи.

С вернувшимся в глаза пьяным блеском Алан изобразил мимику и жесты фокусника, вынимающего кролика из шляпы.

– Не помню точно, откуда я это взял. Хотя это было недавно… в общем, неважно. Значит, так. Все находящееся внутри репрезентируемого фильмом мира – это диегетическое… Потому что фильмический мир именуется диегесисом. В сцепке с диегесисом часто идет понятие «мимесис», но применительно к кино оно редко фигурирует, ибо, по большому счету, не нужно. Кино ведь всегда показывает, в отличие от книги, которая еще и пересказывает. В общем… Ди-е-ге-тическое – язык еще не заплетается, прекрасно. Ну-ка, джентльмены, повторите это слово.

Джентльмены попробовали повторить. Вышло сносно.

– Замечательно, мы еще далеко не пьяны, – с шутливой победоносностью вскинул кулак Алан. – Или недалеко пьяны… Во-о-от… С диегетическим, в общем, разобрались. Значит, что дальше? Такие вещи, как комментирующая действие закадровая музыка и звуковые эффекты, ну, то есть саундтрек, или различные титры – то есть вещи и явления, которые не могут быть увидены или услышаны героями фильмов – не являются диегетическими. Ибо суть не что иное, как внешние приемы создателей кино, адресованные исключительно зрителю.

– То есть надпись на экране «Режиссер Уолтер Хилл» и композиция Рая Кудера, разносящаяся над полной суматохи улицей – это нечто не диегетическое. А та же музыка, которую конкретный персонаж наигрывает на гитаре в концертном зале, – это диегетический звук, – подытожил Маркус.

– Молодец, ты схватываешь концепции на лету, как велоцираптор добычу, – похвалил товарища Алан.

– Ты бы еще сказал – схватываешь на лету, как Кинг-Конг схватывает Фэй Рэй.

– Я хотел, но это уже была бы отсылка с ненужным расистским подтекстом.

– Не отвлекайтесь, мы не так трезвы, чтобы долго оставаться в состоянии говорить, а я хочу узнать идею подкаста, – проявил рассудительность Бобби. – Ну, так что там с этим… диегетизмом? В смысле как его обсуждать?

– А вот как. Вам никогда не приходило в голову, что существуют странности соотношения диегетических миров с нашим реальным миром? Очевидные и невероятные.

– Алан, будь добр выражаться яснее, – попросил Бобби.

– Как раз начинаю выражаться. Вот глядите. Не считая научной фантастики и фэнтези, погружающих зрителя в другой, с чистого листа созданный мир, диегетические пространства, в общем и целом являются отражением, копией, слепком, проекцией нашего реального мира. Они показывают ту же среду, которая нам в целом знакома, даже если кино и не основано на реальных событиях. По умолчанию предполагается, что это определенное географическое пространство – или пространства – планеты Земля в определенную эпоху существования человеческой цивилизации. Так или не так?

Маркус и Бобби, посоображав, утвердительно затрясли головами.

– Отлично, зафиксировали, – сказал Алан. – Едем дальше. Суть в том, что в кино мы всегда имеем дело с его априорно-имманентным свойством, которое полностью исключает сколько-нибудь полное тождество изображаемого на экране мира с его предполагаемым прообразом. Поясняю. Даже если нам в самом что ни на есть реалистическом фильме по мотивам известной истории с самой максимальной аутентичностью показывают, например, Нью-Йорк, это все равно не тот Нью-Йорк и даже не его копия-образ! Это какой-то другой, параллельный, альтернативный, по определению фальшивый Нью-Йорк…

Алан прервался, услышав звонок, и достал из кармана смартфон.

– Да, Тифф, привет! Мы с ребятами сегодня в баре и я… пьян. Скоро вернусь, объясню, почему. Не сердись, пожалуйста. Целую, милая, – он отключил смартфон и вернулся к теме: – В общем, вспомните любой образ Нью-Йорка, в котором большинство деталей один к одному с всамделишными и сняты в настоящем Нью-Йорке. Все равно это будет не тот же самый, как в документалке, Нью-Йорк!

– Почему? – спросил Бобби.

– Да, почему, если фильм реально снимался в Нью-Йорке? – расширил вопрос Маркус. – Тем более что Годар настаивал, что любой фильм является документальным.

– Годар прав и не прав одновременно. В реальности фильма, изображающего современный по отношению к нам Нью-Йорк, могут существовать те же жители города, те же объекты, та же администрация, что и в настоящей жизни. Но! Также там на виду находится ряд вымышленных персон, и, самое любопытное и интригующее – нет некоторого, обычно небольшого, круга конкретных реальных персон – в частности, Марка Раффало, Майкла Китона, Рэйчел Макадамс, Лива Шрайбера, Стэнли Туччи и других ребят, снявшихся в этой недавней оскароносной истории, чтобы создать образы определенных невыдуманных личностей. Последние, в свою очередь, в диегесисе существуют, история-то про них, но не в виде своих подлинных прототипов, а фактически в телах названных актеров. Понимаете, о чем я?

– А почему тогда в том диегесисе нет этих актеров? Постой-ка… – Бобби обхватил виски руками.

– Да потому, – почти вскричал Алан, – что если бы они там существовали, то в той диегетической реальности их бы узнавали – хоть кто-то да узнал бы! – в качестве этих упомянутых актеров! Никто же ни разу не сказал герою Китона: слушай, чувак, невероятно, но ты просто двойник Майкла Китона, знаешь, такой голливудский актер, сыграл Бэтмена, Битлджюса и Бёрдмена! Никто человека с телом и лицом Китона не узнаёт в той реальности как Китона! Что из этого следует?

– Что? – одновременно разинули рты Бобби с Маркусом.

– Что этого актера там нет! Его попросту нет. Он отсутствует там в принципе. Может быть, его двойник с другим именем и биографией есть, но его самого – нет. То же самое и с другими актерами фильма. Они не существуют там вообще или, как вариант, ютятся где-нибудь на задворках, в безвестности, никем не узнаваемые, с другими личными историями. А роли, которые они исполняли в течение своих карьер, либо сыграны какими-то другими людьми, либо самих этих фильмов в том диегесисе нет. Что-то в таком вот духе.

– Либо они очень даже есть, но у них совершенно иная внешность, – сказал Бобби.

– Хм, разумная версия. Молодец, – одобрил ремарку Алан и поднес к губам стакан.

– Выходит, та реальность не идентична не только нашей обычной жизни, но и ее адекватному образу, хотя и тщательно этот образ транслирует? – догадался Маркус.

Алан радостно кивнул и опрокинул в рот остатки очередной порции виски.

– Только притворяется, – уточнил он и крякнул. – Причем состоя в основном из ее подвергшихся микшированию отражений, как настоящих, так и фальшивых.

– Да, вспомните, ребята, «Последнего киногероя», – принялся развивать мысль Бобби.

– Джон Мактирнан, 1993 год, – ввернул Алан и икнул.

– Точно. Вот у Мактирнана ситуация, о которой ты говоришь, налицо. Там обычная Калифорния, в которой жив-здоров и в роли самого себя Арнольд Шварценеггер, но не совсем тот же, что и в жизни. Там он снялся не вполне в тех в фильмах, по которым мы его в нашей действительности знаем. В частности, там его главный хит – «Джек Слейтер», а не «Терминатор».

– А Терминатора, как выяснилось, сыграл Сталлоне. Помните этот момент в видеомагазине? – сказал Маркус.

– Да, только этот момент был не в диегетической реальности «Последнего киногероя», а в диегетической реальности «Джека Слейтера», портал в которую открылся в «Последнем киногерое», – уточнил Алан. – Но это не столь важно, фильм может быть в фильме, который сам в другом фильме, по принципу матрешки. Важно, что никогда, никогда диегесис игрового фильма и близко не тождествен той реальности, которую он как бы воссоздает, а на самом деле лишь симулирует, с какой бы скрупулезностью авторами ни было все поставлено, снято и преподнесено на экране. Иначе – чисто документальное кино, и эти вещи необходимо разделять, при всем уважении к Годару.

Вся троица замолкла и сидела будто бы оглушенная. Из динамиков снова полился заводной саунд, что-то из репертуара The Rolling Stones.

– А если фильм исторический? Ну, или квазиисторический. Возьмем, скажем, «Имя розы» Жан-Жака Анно, – прервал молчание Маркус.

– Тогда все не так выпукло и очевидно. Но, репрезентируя прошлое, в котором живут двойники Шона Коннери и Кристиана Слейтера… М-м-м... В общем, в этом прошлом живут их двойники, но не сами Коннери и Слейтер, и это намечает определенный разлад с экзистенцией того пространственно-временного континуума, ибо через несколько веков в реальности экранного «Имени розы», судя по всему, настоящие Коннери и Слейтер родятся на свет, и… Просто некому будет им сказать, что они вылитые копии двух средневековых монахов.

– А представьте, – сказал Бобби, – что их лица увековечил какой-нибудь художник из францисканцев или пуще того, мастеровитый итальянский живописец. И в конце ХХ века эти портреты, открытые искусствоведами и историками, произведут нечто вроде сенсации благодаря полному сходству брата Уильяма и его ученика с голливудскими актерами Коннери и Слейтером.

– Тогда меня волнует вопрос, – прибавил Маркус, – будет ли в этой реальности вообще снято «Имя розы» в таком виде, в каком это сделал Анно. Или даже глубже: напишет ли Умберто Эко свой прославленный медиевалистский детектив, адаптацией которого фильм Анно является.

– Ну, а меня, – сказал Алан, – занимает, будут ли вообще в той реальности следующие столетия, если сюжет «Имени розы» целиком уложен в рамки средневековья.

Чуть подумав, он продолжил:

– Имеет смысл, между прочим, обратить внимание еще вот на что. Вернее, на кого. На срифмовавшихся Слейтеров – вымышленного Джека из «Киногероя» и реального Кристиана из «Розы». Похоже на случай с Кейнами.

– И впрямь, – согласился Маркус, – одна и та же фамилия. Но в чем связь, кроме этого стопроцентного совпадения?

– Думаю, в следующем. Оба случая, при всей большой разнице между ними – исторический детектив и комедийно-фантастический экшн, снятые в разное время – позволительно квалифицировать как бадди-муви. И в «Розе», и в «Киногерое» перед нами напарники, но не равного статуса, а состоящие в отношениях ментор – ученик. Заметно более возрастной и опытный наставник стоит над юным помощником – Шон Коннери над Слейтером и Шварценеггер над этим пацаном-киноманом.

– В обоих фильмах, кстати, – сказал Бобби, – повествование идет от имени ученика.

– Верно подмечено! Так вот. Что объединяет Коннери и Шварца?

Маркус, воспроизведя обоюдорукий жест, сопровождавший заклинание Джеффа Голдблюма в адрес Джины Дэвис в кроненберговской «Мухе» («Чизбургер!»), выпалил:

– Оба – эталоны мачизма и супергеройства!

– Да, это амплуа каждого, принесшего обоим широкую известность. И это одна очевидная ниточка между образами, актерами и фильмами, но на парадигмальный мост она, по мне, не очень тянет. Как и то, например, что режиссеры этих картин, Анно и Мактирнан, по сути тезки.

– И что же тогда тянет? – спросили в один голос Маркус и Бобби.

– Видимо, то, что и «Имя Розы», и вышедший десятью годами позже «Последний киногерой» – произведения очень постмодернистского толка, изобретательно вспахивающие и перепрограммирующие разные жанры. В первом случае постмодерн исходит, понятное дело, от Умберто Эко, который оборачивал культурологичекий трактат в обертку жанра «мистери». Во втором вообще производится безбашенная комиксовая метадеконструкция экшн-нарратива, в которой, как вы помните, есть отдельные ниточки в средневековье, укрепляющие связь с фильмом Анно.

– Пародия на трейлер «Гамлета»? – вспомнил Бобби.

– Не только, – сказал Алан, чувствуя неумолимость погружения в более плотный пьяный туман.

– А что еще?

– Ну же, джентльмены, напрягитесь! Вы же трезвее, в конце концов!

Через минуту джентльмены сдались, и Алан медленно, с расстановкой произнес:

– Жирные кивки на «Седьмую печать»!

– Черт возьми, точно! Смерть с косой, выбирающаяся из экрана!

Маркус хлопнул себя по лбу, лицо Бобби сложилось в гримасу, которая сделала его похожим на комедийных героев, а Алану вспомнилось, что именно в метабоевике Мактирнана он впервые услышал имя Ингмара Бергмана и название его шедевра, которому в ту пору, страшно подумать, не было еще и сорока лет со времени премьеры.

– Это только то, что лежит на поверхности, – сказал Алан. – Я уверен, что если начать копать скрупулезнее, там еще что-нибудь вылезет. Вот это все и есть фильмистика в действии.

– Кстати, в «Последнем киногерое», – добавил Бобби, – снялся Том Нунан, тот самый Кейн-Робокоп-2.

– Хм, так и есть. Молодчина! Только уже нет сил искать новые мосты и переклички, – произнес вконец пьяный Алан.

– Да-а-а, – протянул Маркус, – мудрено. И впрямь, почему бы про все это не записать подкаст. Но на трезвую голову.

– И с тебя, Алан, как с зачинщика, разбор темы и что-то вроде доклада. По-моему, справедливо, не находишь, Маркус?

Сказавший это Бобби сначала вперил осоловелый взгляд в лицо казахстанского вернонца, потом поглядел на чернокожего товарища. Тот утвердительно качнул головой и с усилием пробормотал:

– Алан, мы уверены, что ты преподнесешь все по высшему разряду. И еще уверен, вы согласитесь, если я скажу, что пора по домам.

По выходе из бара опьяневших киноманов подобрала и развезла Пэт, невеста Маркуса. Высаженный на Дейзи-лейн, Алан попрощался с приятелями и направился к своему съемному дому. Не дойдя немного до подъездной дорожки, ведущей к террасе, чуть поодаль, на углу улицы он заметил Бруно, неспешно кравшегося вдоль деревьев и высматривавшего что-то на тротуаре. Поразмыслив, Алан решил, что небольшая прогулка поможет ему немного освежиться после крепких возлияний, а наличие на руках Бруно, которого он вознамерился притащить домой, хотя бы немного, да сгладит недовольство Тифф.

Он двинулся к углу улицы, минуя ряд знакомых домов, и на ходу окликнул Бруно. Кот заметил и узнал молодого человека, но не дождался: с противоположной стороны улицы звонко загавкал лохматый ризеншнауцер, ведомый на поводке немолодой дамой с соседней улицы. Бруно нервно подскочил, вздыбил хвост, сорвался с места и удрал за поворот. Алан дернулся было вслед за питомцем, но вдруг вспомнил несчастного героя «Чужого», взявшегося искать по закоулкам звездолета «Ностромо» рыжую зверюгу Джонси, любимца экипажа, чтобы попасть в зубы ксеноморфу, и замер в нерешительности. Ризеншнауцер же, забыв о коте, уже обнюхивал и помечал фонарный столб. Алан кивнул его хозяйке, помахал рукой и поймал ее ответный, не особенно приветливый, взгляд.

– Да уж… А ведь меня скоро могут отсюда попереть, – пробубнил он себе под нос, слегка пошатываясь.

Он постоял еще немного и вдруг, повинуясь спонтанному импульсу, зашагал к огибавшему угол улицы ограждению, которое представляло собой каменную стену почти в человеческий рост, увенчанную сверху фигурным металлическим частоколом. Каменная поверхность была густо, в несколько слоев покрыта хитросплетениями граффити. Оглядевшись, Алан заприметил в сторонке небольшой кусок кирпича и поднял его. Потом провел поверх какой-то полувыцветшей и нечитаемой стилизованной вязи. На стене остался жирный оранжевый след, и по нетрезвому лицу бывшего сотрудника фабрики Барнфилда скользнула злая улыбка. Убедившись в пригодности кирпича в качестве пишущего приспособления, он крупно вывел: «Fuck Monty». На ум тут же пришла классическая русская трехбуквенная матерная конструкция, нацарапанная неведомыми диверсантами на телефонной будке во второй части «Полицейской академии». Алан добавил это лаконичное ругательство, вкупе с уточняющим словом «тебе», к английской надписи и испытал приступ хулиганского веселья. Удовлетворенный совершенной мелкой (а, может, и не такой уж мелкой) пакостью, он на удивление твердой для своего состояния походкой устремился обратно к дому, думая о Тифф и совершенно забыв о Бруно.

Было заметно за полночь. Тифф сначала бросилась в атаку, как разгневанная жена, устраивающая выволочку мужу-пьянице. Однако быстро смягчилась и хоть с некоторым скрипом, но сочла потерю работы уважительной для мужчины причиной напиться. Вместо драматизации проблемы, как это делают многие уволенные герои американских фильмов и их спутницы, она иронично посетовала, что ее не позвали присоединиться к траурной попойке. И добавила:

– Негодник Бруно взял моду пропадать целыми днями и ночами. Похоже, он превращается в забулдыгу. Как и ты. По-моему, вы дурно друг на друга влияете.