Глава 1
Always and Forever
Пролог
Кровь и клятва
Болгария, 1492 год
Запах гари и сырой, липкой крови навечно въелся в память Софии Петровой. Спустя столетия она всё ещё чувствовала его в самые тихие ночи - этот привкус пепла на языке, эту тяжесть железа в лёгких, когда мир пахнет смертью.
В ту ночь поместье их отца превратилось в склеп. Старые дубовые стены, помнившие смех и тепло семейных вечеров, теперь хранили лишь эхо предсмертных криков. Люстры из венецианского стекла, усыпанные осколками, тускло мерцали в копоти свечей, догорающих в лужах крови. Клаус Майклсон не просто убил их семью - он устроил казнь, превратив их дом в бойню в наказание за то, что младшая из сестёр, Катерина, посмела сбежать и обмануть его, обратившись в вампира.
Тени по углам шевелились, будто живые. Сквозь выбитые окна врывался ночной ветер, колыхая тяжёлые бархатные шторы, словно призрачные руки гладили стены, оплакивая погибших. Где-то на втором этаже тикали старинные напольные часы - единственный звук, сохранивший ритм жизни в этом царстве мёртвых.
Катерина стояла на коленях посреди залитой кровью гостиной. Её руки дрожали, тонкие пальцы, всё ещё по-человечески тёплые, впивались ногтями в холодный, скользкий пол, оставляя на дубовых досках тонкие царапины. Из горла вырывался задушенный, полный невыносимой боли всхлип - звук, похожий на вой раненого зверя, потерявшего стаю. Она смотрела на безжизненные тела родителей: отец лежал навзничь, его глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок, словно он всё ещё пытался увидеть звезды сквозь крышу. Мать застыла у камина, её рука была протянута вперёд, будто в последний миг она пыталась защитить детей, которых уже не было в живых. Катерина понимала: эта бойня - её вина. Её эгоизм, её страх перед смертью погубили всех, кого они любили. Капли крови застывали в её волосах, собираясь в тяжёлые, липкие пряди, и она не находила сил стереть их.
В дверях появилась София.
Её обратили всего несколько часов назад - грубо, наспех, разорванным горлом и судорогами агонии, чтобы она могла выжить и догнать сестру. На ней было простое дорожное платье из тёмной шерсти, испачканное дорожной грязью и чужой кровью, но даже сейчас, посреди этого кошмара, в ней не было паники. Её лицо, бледное, почти прозрачное, казалось высеченным из чистейшего белого мрамора, освещённого луной. Голубовато-серые, холодные, как сталь клинка, глаза безмолвно осматривали тела близких. В них не было слёз. Только ледяная пустота и что-то глубокое, тёмное, что копилось на дне души, как ртуть в сосуде.