Проклятый шёпот.
Я сидел на широких каменных перилах высокого балкона, свесив ноги в пустоту и задумчиво глядя вдаль. Отсюда, с этой самой высокой точки цитадели, открывался безупречный, величественный вид. Чужой, темный мир лежал перед моими глазами, раскинувшись бескрайними лесами и острыми пиками скал, но в моем воспаленном сознании упорно двоилось. Мне казалось, что я смотрю на свою родную Нарнию. Отсюда было почти видно всю её: Кэр-Параваль, Керулев пролив, холмы, где когда-то звенели наши мечи. Прошлое накладывалось на настоящее, сводя с ума.
Завтра будет коронация. Лилит отчаянно не хотела брать на себя эту проклятую корону, по ней это было видно невооруженным глазом. Она металась, злилась и закрывалась в себе. И я бы мог помочь ей в этом. Мог бы, черт возьми, забрать этот непосильный груз себе, надеть венец и встать у руля её королевства, чтобы защитить эту невыносимую, гордую девчонку. Но я не мог. Не имел права. Более того, мне вообще стоило бы прямо сейчас отдалиться от неё, да и от всех ребят тоже. Держаться на безопасном, глухом расстоянии.
Эта сука Оливия... Она что-то сделала, когда тогда, в обсидиановом коридоре, швырнула в меня кинжал. Оружие ранило меня, пробило ткань и плоть, но самое страшное началось позже. Моя рука все еще дико, невыносимо шипела изнутри, словно под кожу залили кипящую кислоту. Рана наотрез отказывалась заживать, никак не поддаваясь ни времени, ни обработке. Она выглядела пугающе свежей, сочной и багровой, будто её сделали всего секунду назад.
В голове с самого момента возвращения начали появляться какие-то странные, потусторонние голоса. Сначала это был едва уловимый гул, шорох сухих листьев, но со временем он становился всё четче. Я изо всех сил старался подавить этот бред, убрать его, вытряхнуть из мыслей, но не мог. Что, черт возьми, происходит со мной? Мой разум, всегда бывший моей главной крепостью, медленно трещал по швам.
Вдруг рана на руке снова зашипела с тройной, сокрушительной силой. Острая вспышка боли прошила предплечье до самого плеча. Охнув, я судорожно сжал пальцы в кулак, надеясь хоть как-то унять эту пульсацию, но боль лишь нарастала с каждым мгновением все больше и больше, заставляя дышать сквозь сцепленные зубы. А вместе с болью вернулись и они. Голоса в голове снова начали свой издевательский, вкрадчивый шепот, который я никак не мог разобрать до конца. Слова сливались в кашу, шуршали, змеями ползали под черепной коробкой. Лишь одно-единственное слово я мог разобрать отчетливо, до тошноты: «Поддайся... Поддайся...»