Глава 13. Бремя долга и крови
Первые лучи Анора, жидкие и холодные, едва цеплялись за зазубренные гребни Мглистых гор, словно не решаясь освещать путь, что лежал перед ними. Долина, по которой они шли, тонула в предрассветном молоке тумана, и из его клочьев выступали, как кости из могильной земли, чёрные остовы мёртвых деревьев. Воздух был влажен и тяжел, пах сырой глиной, гниющим папоротником. Мерид чувствовала в нём что-то едва уловимое, металлическое и зловеще, будто отголоски далёких кузниц Айсенмунда.
Лагерь просыпался медленно, нехотя. Каждое движение, каждый звук — звон котелка у Сэма, глухой стук топора Арагорна, рубившего хворост, — казался неестественно громким в этой гнетущей тишине, нарушавшей великое безмолвие опустошённых земель.
Мерид стояла в стороне, прислонившись к шершавому стволу древнего дуба, кора которого была испещрена рунами, высеченными неведомой рукой. Она наблюдала, как Сэм, что-то напевая себе под нос, раздувал огонь для утренней овсянки, щедро сдобренной остатками лембаса. Девушка механически, с выверенной годами дворцовой жизни точностью, свернула своё тонкое шерстяное одеяло — дар ткачей Дейла, окрашенный в цвета дома Длиннобородов. Её пальцы, привыкшие к чертежам и тонким механизмам, а не к грубой походной работе, двигались ловко, но взгляд, скользивший по просыпающимся спутникам, был отстранённым и тяжёлым, будто высеченным из того же камня, что и стены её дома.
— Ну, доброе утро, леди Мерид! — раздался поблизости голос, звонкий и бодрый, словно щебет внезапно проснувшейся птицы. Перед ней, подпрыгивая на носках, стоял Перегрин Тук, его курчавые волосы были всклокочены, а в протянутых руках он сжимал пару смятых, явно незрелых лесных яблок. — Припасите на завтрак? Сэм говорит, в дороге и такая снедь сладка! Хоть и вяжет рот, будто то эльфийское вино, от которого у моего дяди Диогона из Тукборо голова три дня кружилась!
Мерид молча взяла одно яблоко, кивнув в благодарность. Её молчание не было высокомерием. Оно было похоже на невидимую стену, возведённую вокруг её сердца, чтобы ничья доброта, ничья забота не могла пробиться внутрь и разбередить старые раны.
— Не принимай близко к сердцу, Пиппин, — мягко вступил Сэмвайз Гэмджи, подходя и с отеческой заботой поправляя ремешок на рюкзаке хоббита. — Не всем же быть звонкими колокольчиками, как мы, народ из Хоббитона. Иное сердце и в тишине говорит громче всяких слов.