Глава 14. Очень приятно, царь

Дверь камеры захлопнулась с таким глухим звуком, который никогда бы не мог прозвучать в подземельях Эребора. Там, тяжелые двери из стали и дерева гудели в каменной толще, и эхо их скрипа терялось коридорах горы. В этом мире звук был плоским и жестяным, словно удар молота по пустой железной бочке - и так же бесславно затихал.
Изолятор временного содержания в полицейском участке села Бородатого был выбелен до раздражающей стерильности. Ею редко пользовались, что было заметно по неестественной чистоте. Эта белизна стен сводила с ума. Она была в тысячу раз враждебнее самых мрачных чертогов короля Трандуила, где гномы томились среди дубовых бочек, пропитанных терпким ароматом осеннего вина и кислых, гниющих яблок. Здесь же воздух был словно мёртвым, отдавая холодным металлом и немой тоской. Свет лился из матового стеклянного плафона под потолком: безжалостный, равнодушный, выхватывая каждую морщину на их заросших лицах.
Торин стоял у решётки, сжимая холодные, отполированные до зеркального блеска прутья. Они были куда тоньше гномьих копий, но почему-то совершенно не гнулись. В их искажённой поверхности дробилось его отражение: светло-серые, как у Трора, глубоко посаженные глаза под нависшими густыми бровями, жёсткие складки упрямства вокруг рта. Дубощит разжал пальцы, и взгляд его упал на старый шрам, пересекавший ладонь поперёк. Не от меча орка, а от её руки. От того дня в кузнице Эребора, когда она училась держать молот, орудие сорвалось и острой гранью зацепило его кожу. Кровь тогда была смешана со слезами её досады, а он смеялся, говоря, что теперь она заклеймила его как свою собственность. Теперь шрам был просто бледной полосой на огрубевшей коже. А её слез он уже не помнил, помнил только их солёный привкус на губах, когда утешал её.
За спиной задумчивого гномьего узбада бушевал шторм.
— Пятнадцать суток! Пятнадцать! — гремел Двалин. Его фигура, широкая, как дубовая дверь, металась по камере, словно раненый медведь, пойманный в клетку. Каждый его шаг, в тяжёлых походных сапогах, отдавался глухим ударом подошв по странному, упругому покрытию пола. — За что?! За то, что этот долговязый стражник в синем кафтане не проявил почтения к твоему титулу? Я лишь вежливо объяснил ему его место!
— «Вежливо объяснил», вломившись головой в его железную повозку и выбив дверь с петель, — поморщившись парировал Глоин, сидя на привинченной к стене скамье и методично исследуя ножом щель между плитками. Его взгляд, привыкший находить слабину в самой прочной кладке, уже искал изъян в этой неестественно гладкой крепости. — Он теперь, наверное, тоже «отдыхает» где-нибудь, собирая кости лицевой части. Со сломанной челюстью. Или носом. Или всем сразу.
— Он оскорбил короля! — рявкнул Двалин, ударив кулаком по стене. Глухой, неудовлетворительный звук - ни отзвука в камне, лишь жалкая вибрация в этой искусственной, белой скорлупе. — В Эреборе его бы сквозь решётку стока для руды протолкнули!
— А здесь его титул - «гражданин Дубощит», — пробормотал Оин, прикладывая к стене свой слуховой рог, а затем с отвращением отдергивая его. Его морщинистое лицо исказилось. — Никакой жизни. Камни здесь мёртвые. Спят сном глубже драконьего. Не слышно ни течения воды, ни дыхания земли.
— Или их вовсе нет, — философски заметил Нори, разглядывая странную белую большую чашу с водой, на одной ножке. — Это какая-то застывшая грязь, а не гранит. Бедный, убогий материал. Ни тепла, ни памяти.
Братья Дори и Ори, сидевшие поодаль на корточках, вели свою тихую, размеренную беседу, словно оказались не в кутузке, а в очереди на приём к казначею в сокровищнице.
— Пятнадцать суток - это, если пересчитать по-нашему, около половины лунного цикла, — рассуждал Дори, аккуратно складывая свой походный плащ на коленях так, чтобы ни одна складка не промяла ткань. В карманах его штанов что-то глухо звякнуло. — При должной организации питания и режима, срок вполне терпимый.
— Если бы питание было достойным, — вздохнул Бомбур, с тоской поглядывая на массивную дверь. Его пальцы нервно перебирали бахрому на рукаве. — Мне не понравился тот «чай» в металлической кружке. Пахнет пылью и грустью. Ни трав, ни мёда.
— Самое главное - это сохранить распорядок, — кивнул Дори, поправляя оправу очков на переносице. — Утром гигиена. Днём физические упражнения и планирование. Вечером подведение итогов. Мы же не дикари какие-нибудь.
Их спокойствие было лишь тонкой ледяной плёнкой на бурлящем котле гномьей ярости. Торин чувствовал это напряжение в воздухе - густое, как смог в кузнице, когда плавится руда. Он отпустил решётку и обернулся. Взгляд его, тяжёлый и проницательный, упал на Фили и Кили.
Молодые принцы сидели на полу в углу, спиной к холодной стене. На их юных, ещё не обременённых возрастом лицах не было ни страха, ни гнева. Горело лишь жгучее, неудержимое любопытство, унаследованное от их матери, леди Дис. Кили водил пальцем по странному, царапающемуся покрытию пола.
— Гладкое, но шершавое одновременно. Как шкура каменного тролля, которую отполировали речным песком, — делился он с братом, и его глаза живо сверкали в тусклом свете. — И смотри, как стыкуются плитки. Никакого раствора! Какая-то адская, бесшовная магия.
— Не магия, брат, — Фили щупал шов между стеной и полом, его движения были точными, как у резчика по камню. — Беспримерная точность сборки. Как в лучших часах из голубого горного хрусталя. Представляешь, какие станки должны быть у этих людей? Они могут создавать идеальные плоскости, но строят из этого клетки.
— Зато двери интересные, — Кили указал на массивную металлическую створку с маленьким зарешеченным окошком. — Замок внутри. Видишь, там блестит? Не взломать без правильных инструментов. И прутья эти видно, не сталь, но что-то другое. Твёрже, но хрупкое, звенит иначе. Если найти резонанс, правильную частоту, возможно...
— Не поможет, — тихо произнёс Торин, но так, что его басовитый голос, привыкший вещать в пиршественных залах, заполнил всё пространство камеры. Он медленно подошёл к центру, и все взгляды, даже рассеянные у Ори и Дори, обратились к нему, повинуясь древнему единству рода. — Мы не в Мглистых горах, и не в чертогах эльфов. Здесь другие законы. Сила, применённая против этой странной крепости, лишь привлечёт больше стражников в синих кафтанах, с теми же огрызками, что стреляют не стрелами, а сжатым светом и оглушительным грохотом.
Он вспомнил, как один из этих «дпээсников», прежде чем Двалин пошёл в атаку, достал странную чёрную дубину, и между её концами вспыхнули синие, трескучие молнии, злые и бездушные. Магия этого мира была грубой, прирученной, упакованной в пластик и сталь, но от того не менее смертоносной. Она не пела, как эльфийские чары, не гудела, как руны их предков - она шипела и жгла.
— Значит, смиренно будем гнить тут, как последние трусы? — проворчал Двалин, но уже без прежней неистовой ярости. В его низком голосе звучала усталость, тяжёлая, как пласт нерудной породы. Усталость от мира, где всё было шиворот-навыворот, где металл звенел фальшиво, а камни были немы звучала в голосах и опущенных плечах всех членов отряда.
— Мы будем ждать, — сказал Торин. — Ждать её.
Он видел, как взгляд Глоина, полный старой печали, встретился со взглядом Двалина. В глазах воина было тяжёлое, каменное понимание. Они оба знали, что значит «ждать её» для Торина. Они ждали вместе с ним у врат Мории. Ждали, пока снаружи бушевала орда. Это было ожидание, граничащее с безумием. И теперь всё повторялось.
Мысли, как назойливые подземные черви, пробивались сквозь пласты гнева его и холодного расчёта. Дубощит закрыл глаза, и белая, бездушная камера растворилась, уступив место густому, бархатному мраку памяти.
Он видел какой она была за год до своего исчезновения. Ариэль. Его загадочная королева, укротительница драконов из Гондора, чьё прошлое до похода к Одинокой Горе оставалось покрытым туманом даже для него. Она сидела в кресле у гаснущего очага в их покоях, кутаясь в накидку из шерсти горных козлов, расшитую серебряными нитями в подобии чуждых звёздных карт. Даже в ровной, прохладной атмосфере Эребора её порой била мелкая дрожь, будто внутри горел лёд.
— Снова не спишь? — его голос, привыкший склонять головы старейшин, в их комнате становился тише, грубее от непрошеной, глубокой нежности.
Она вздрагивала, не оборачиваясь, её изящный в своей человеческой красоте, профиль, вырисовывался на фоне тлеющих углей.
— Кошмары, Торин. Горы из чистого стекла! Повозки без коней, что носятся сами, сметая всё на пути, оглашая мир металлическим рёвом. И огонь… не драконий, не живой. Холодный, синий огонь, бегущий по серебряным жилам.
Она говорила обрывками, её слова становились всё более странными, чуждыми: «провода», «экран», «код доступа». Торин не понимал. Лекари качали головами, бормотали о «тоске по далёкой родине», о «тяжести короны для чужеземки». Но он чувствовал. Это был не просто зов родины. Это был зов иного рода, тот самый, что когда-то звал его самого к Одинокой Горе.
Со временем, она забросила свитки с отчётами из рудников, её мысли витали где-то очень далеко. Королеву находили в старой библиотеке, среди пыльных свитков Первой Эпохи. Она не читала их. Она сидела, уставившись в пустоту, пальцами бессознательно вычерчивая на пыльном столе сложные геометрические фигуры, схемы, непохожие ни на гномьи руны, ни на эльфийские письмена.
Но со своими детьми она будто расцветала. Совсем ненадолго. Как последний луч солнца в глубоких шахтах перед долгой ночью.
Торин сжал кулаки, и под пальцами, шершавыми от работы с оружием, ощутил холодную, искусственную поверхность скамьи. Мыслями он снова был там, у великого очага в Зале Предков.
Огонь плясал, отбрасывая гигантские, танцующие тени колонн, высеченных в ликах могучих прародителей. Воздух был густым и тёплым, пропитанным ароматами жареной дичи, тёмного хлеба на закваске и древнего, дышащего камня. Это был их дом.
Траин, его младший, семи зим от роду, сидел у него на колене, цепко сжимая в руках игрушечную секиру - искусную работу Двалина из орехового дерева с медными оковами.
— И тогда я повёл свой отряд в обход, папа! — мальчик размахивал секирой, его звонкий голосок, ещё не сломленный ответственностью, звенел под сводами. — Мы зашли с тыла и… бум! Все орки полегли! А их вожака я сразил одним ударом! Прям вот так!
— Одним ударом? — Торин поднял густую, седеющую бровь, стараясь скрыть тёплую улыбку, что пряталась в глубине бороды. — Сильный же был вожак, если пал от деревяшки.
— Она не деревяшка! — возмутился Траин, и его круглые щёки слегка затряслись. — Она заговорённая! Дядя Двалин сказал! Она может разрубить даже сталь!
— Может, — согласился Торин, обнимая сына за крепкие, как у гнома, но всё же ещё детские плечи. — Но настоящий воин побеждает не только оружием, сын. Умом. Как твой брат.
Он кивнул на Фрерина. Четырнадцатилетний принц, уже носивший на поясе настоящий, хоть и лёгкий, гномий кинжал, сидел рядом с матерью. Парень сильно вытянулся за последние пару лет, став выше неё на целые полголовы.
— Ну, Фрерин, — голос Ариэль звучал тепло, с лёгкой, шутливой ноткой, что заставляла её странный акцент почти исчезать. Она откинула прядь его чёрных, как смоль, волос, унаследованных от отца. — Проверим, не провалил ли ты историю ради тренировок с луком. Кто был первым королём рода Дурина, принявшим клятву верности у подножия Мглистых гор?
Фрерин задумался, нахмурив густые тёмные брови. Он выбивал сторицей всех на тренировочном плацу, но свитки давались ему тяжело, буквы расплывались перед глазами воина.
— Дурин… Четвертый? — неуверенно пробормотал юнец.
Склонившись над разложенным на низком столике пергаментом с чертежами водяного насоса, рядом с отцом, маленький Траин фыркнул, не отрываясь от своей «заговорённой» секиры.
— Дурин Третий, братец! Вон же там памятник стоит! С огромным топором, в три раза больше тебя!
Фрерин покраснел ещё сильнее, до корней волос. Ариэль рассмеялась, и этот лёгкий, звонкий смех, такой редкий в последнее время, заставлял сердце Торина сжиматься от счастья и предчувствия грядущей боли.
— Верно, Траин. Молодец. А ты, мой будущий воин, — она потрепала Фрерина по щеке, и в её глазах вспыхнула знакомая искорка, — лучше запомни. История - это фундамент. Без него любая, даже самая крепкая крепость, рухнет под собственным весом.
Материнский взгляд, тёплый и проницательный, скользнул к Мерид. Старшая дочь рода, уже носившая в тёмных, аккуратно заплетённых волосах серебряные заколки в форме горных цветов, как положено незамужней принцессе, сидела чуть поодаль. Перед ней лежали сложные чертежи какого-то механизма - система блоков и противовесов для подъёма руды из глубокой шахты. Но её карандаш замер. Она смотрела куда-то поверх пергамента, и на её обычно сосредоточенном, серьёзном лице играла лёгкая, смущённая улыбка.
— Мерид, — тихо окликнул её Торин. — Новый учитель механики, мастер Борин. Он доволен твоими успехами?
Девушка вздрогнула, словно пойманная на чём-то запретном, и быстро опустила глаза на чертёж.
— Да, uzbadu men. Очень. Он говорит, что у меня дар видеть суть механизма. — Она говорила быстро, но румянец, выступивший на её худых скулах, выдавал смущение. — Он показал мне принципы работы нового водяного колеса, которое может качать не только воду, но и воздух в самые дальние галереи.
— Хм, — Торин пересёкся взглядом с Ариэль. В древесных глазах жены, он увидел то же понимание, смесь нежности и тихой тревоги. Их девочка взрослела. И сердце её, воспитанное среди камня и огня кузниц, уже не принадлежало полностью чертежам и расчётам. В нём поселился образ молодого, талантливого мастера с умными, внимательными глазами и бережными, умелыми руками.
— Мой король? — Умные серые глаза дочери обратились к нему. — Борин говорил о великих мостах предков, что соединяли древние залы Мории, по длине равные рекам, пересекающим южные земли. Говорил о чертежах мостов мудрецов, что ещё обладали древними знаниями переданных самим Махалом. Истина ли, что в легендах, такие мосты могли соединять не только залы дворца, но и целые миры и даже души?
Ариэль, услышав это, вдруг резко обернулась к дочери, и в её глазах, отражавших пламя очага, Торин увидел не нежность, а что-то вроде ужаса. Но мгновение спустя она всё также улыбалась, ласково приглаживая непослушные волосы сыну, и Торин решил, что ему показалось.
Тогда, в тот вечер, всё было идеально. Он не помнил, что ответил на вопрос дочери. В его душе отпечаталась та теплота очага, смех детей, лёгкая, но твёрдая рука жены на его закалённом плече. Он думал, что это навсегда. Что они выковали своё счастье в вечности, как самый прочный сплав адаманта и мифрила.
Как же он ошибался.
Память сменилась другим, более поздним и горьким воспоминанием.
Тяжёлые каменные столы, в кабинете Балина, грубо сколоченные полки, карты Средиземья, испещрённые пометками о торговых путях и старых кланах. За узким окном бушевала метель, заметая подступы к Восточным вратам Эребора. Снег ложился на земли вокруг горы, словно седина отчаяния, наступающего слишком рано.
— Торин, ты не можешь идти один! — Балин стоял перед ним, и его обычно спокойное, мудрое лицо было искажено беспокойством. — Ты Король-под-Горой! Твой народ только-только обрёл дом, только-только начал залечивать раны! Созови совет кланов. Объяви награду. Выйдут сотни добровольцев! Мы найдём её!
Торин смотрел на пламя в камине. Оно было ярким, но не грело, будто было нарисованным чьей-то заботливой рукой, чтобы ему не приходилось мерзнуть.
— Добровольцы пойдут за золотом, Балин. Или из долга перед короной. Они не пойдут за ней. Они не знают её. Они не услышат её зова, если он будет тихим и слабым, как шёпот.
Он обернулся к старому другу.
— Я пойду сам. С теми, кто уже ходил со мной в кромешную тьму Мории и к вратам драконьего логова. С семьёй.
Балин опустил голову, его белая борода коснулась нагрудника. Это был не приказ короля. Это было решение мужчины, чувствующего, как расщепляется надвое его душа.
Собрание было назначено не в тронном зале, сияющем в свете Аркенстона и самоцветов. Оно состоялось в старой, полуразрушенной сторожке у Восточных ворот, которую некогда использовали угольщики. Пахло сыростью, старым дымом и бедностью - запахами, почти забытыми после роскоши Эребора.