Глава 22. Маленький принц
Тишина в коридорах Эребора была теперь иного свойства. Раньше она была живой, наполненной отзвуками великой гномьей работы — гулким перестуком молотов из глубин Нижних Кузниц, словно биение каменного сердца горы; мерным скрипом вагонеток, везущих руду по рельсам, проложенным в толще скалы; приглушёнными голосами стражи, перекликающимися на поворотах галерей; смехом служанок, доносившимся из открытых дверей кладовых, пахнущих сушёными грибами, специями и воском. И над всем этим — мелодичный, чуть печальный голос матери, напевавшей свои странные песни на забытом языке, слова которого тонули в мягком шелесте её платьев по отполированному граниту пола.
Теперь тишина была тяжёлой, безжизненной, как сама порода в самых глухих, заброшенных туннелях. Она давила на уши, нависала каменным сводом над душой. Эребор всё ещё жил, работал, дышал — но это было дыхание механизма, лишённого души. Сердце горы, её король и королева, отсутствовало.
Траин III, принц Эребора, шёл своим привычным маршрутом — из своих покоев, через длинную Галерею Предков, где в нишах стояли каменные изваяния королей рода Дурина, мимо Зала Героев с его гобеленами, изображавшими битвы с драконами и орками, к покоям отца. Двери были заперты, но стражники, зная волю принца, молча отпирали их тяжелым ключом. Траин заходил внутрь и стоял там, среди знакомых вещей: массивный дубовый стол, заваленный картами и недописанными приказами; стойка для доспехов, где висели латы Торина, отполированные до зеркального блеска, но холодные; камин, в котором уже полгода не разводили огонь. Здесь пахло пылью, стальным маслом и тоской.
Ему было восемь лет, но за последние полтора года детство ушло от него, как вода в песок. Он больше не был тем весёлым, озорным «зайчонком», которого все баловали, которому прощали любые шалости. Он был Траином, наследником Торина Дубощита, и гора, даже в своём безмолвии, требовала от него не улыбок, а решений. Его маленькие, но уже твёрдые ноги, обутые в прочные сапоги из дублёной шкуры барана, отстукивали чёткий ритм по каменному полу. Эхо разносилось по пустым галереям, и это эхо звучало одиноко, как стук одинокого молота в заброшенной шахте.