Глава вторая.

Секатор хрустнул, перерезая жёсткий кочан. Амелия отбросила его в плетёную корзину и потянулась к следующему. Капустные грядки тянулись через весь огород ровными рядами — тугие, сизо-зелёные головы, покрытые утренней росой. Она работала уже час, и ладони горели даже сквозь грубые садовые рукавицы. Солнце припекало затылок. Где-то гудел шмель. Земля под коленями была влажной и холодной.

— Амелия.

Она обернулась. В проёме арки, ведущей во внутренний двор, стояла послушница Марта. На три года младше, вечно испуганная, с привычкой теребить рукав. Даже сейчас её пальцы нервно перебирали край серой ткани.

— Наставница зовёт. Велела бросить всё и привести тебя. Сейчас.

В груди оборвалось. Амелия медленно положила секатор на край грядки. Стянула рукавицы. Марта уже исчезла в тёмном проёме, и её шаги торопливым эхом отдавались от каменных стен. Амелия пошла следом.

Огородная жара сменилась сырой прохладой коридора. Она шагала быстро, почти бесшумно — годы в монастыре научили её двигаться так, чтобы не тревожить тишину. Пальцы сами собой принялись выкручивать манжеты рукавов. В голове прокручивались варианты — один хуже другого. Пропущенная служба? Дерзость на прошлой неделе, которую она посчитала незамеченной? Или что-то совсем другое, то, о чём она даже не догадывается?

Коридор закончился. Она свернула к спальному крылу, и тут память накрыла её — резко, без предупреждения.

---

Тогда пахло нагретой за день землёй и конским потом.

— Вставай. Вставай, кому сказано.

Мать молчала. Стояла, сложив руки на животе, и смотрела не на дочь, а на ворота. Там, за телегой с сеном, ждал человек из монастыря. Отец ещё раньше отошёл к лошадям и не возвращался.

Амелия сидела на земле. Просто села — ноги подкосились. Её не держали, не тащили насильно. Только чужая женщина в сером вздохнула и ждала, сложив руки в рукава.

— Мам.

Тишина.

— Мам, я тяжёлая? Я много ем, да? Я могу меньше. Я могу совсем мало. Ты скажи ему. Скажи папе.

Мать закрыла глаза. Медленно, будто занавес опустила. И всё.

Амелия встала сама. Отряхнула платье. Пошла к телеге, не оборачиваясь, потому что знала: если обернётся и увидит, что мать уже отвернулась, — этого она не выдержит. Лучше не знать.

За спиной закрылись ворота. Дерево ударилось о камень. Звук был низкий, утробный. Амелия вздрогнула и вдруг поняла, что по щекам всё-таки течёт. Она быстро, почти зло, размазала влагу рукавом. Один раз. Второй. И перестала.