Глава 4. Вивиан [2]
Темный сине-зеленый туман струился меж деревьев. Земля, устланная еще не увядшими листьями, казалась прохладной. Влажный воздух почти остыл и стал неподвижным. Время замерло. Тьма в лесу никогда не рассеивалась из-за густых крон, и невыносимая духота стояла даже в прохладную ночь.
Девушка чувствовала на окровавленной спине каждое прикосновение легкого ветерка и встречала его тихими завываниями. Она лежала в глубокой яме, вся перепачкавшаяся в глине. Бордовые и темно-оранжевые листья облепили колени, стопы и локти Вивиан. Она прислонилась лбом к прохладной земле.
Исцеление всегда было болезненным. А теперь, когда в раны попала грязь, боль усилилась. Над телом кружили насекомые, но девушка не отбивалась, представляя, как мухи откладывают в ее еще живом мясе яйца и как из них вылупляются белые опарыши. Она видела, как эти маленькие личинки, вырастая, вгрызались в иссушенные голодом тела сородичей, которых, по какой-то причине, нашли лишь спустя несколько дней после смерти.
После захода солнца девушка не перестала рыдать. Все тело ныло. Волосы спутались. Как ни старалась она убрать их со спины, отдельные локоны уже припеклись к слою засохшей крови. У Вивиан было достаточно времени, чтобы обдумать свое положение. Она оказалась одна посреди леса, заполненного черными ведьмами, и понимала, что если попадет в руки общины, ее станут допрашивать, скорее всего, применяя силу, а потом отдадут стае. Вернуться она не может, куда идти — не представляет.
После того как отец загнал ее под купол, девушка оказалась в относительной безопасности. Сам он не переступил границу, зная, как черные ведьмы ненавидят чужаков. Огромному оборотню ничего не стоило бы разорвать хрупкие человеческие тела на две части, но тогда его дружбе с общиной настал бы конец, а вьющиеся вокруг него ведьмы с невероятно высокомерными лицами, как казалось Вивиан, были единственным, что действительно заботило отца.
Мать всегда игнорировала их, а может, не видела в этом ничего предосудительного. Она не замечала ничего, кроме трудностей стаи, и жизнь одной из тринадцати дочерей терялась на фоне целого сообщества, для которого она должна была стать не просто матриархом, а родной матерью.