Экстра 2. Темное пламя (глава 119)
Шэнь Цинчуань редко позволял себе проявлять сочувствие, но Тянь Сяоши плакал так горько, что сердце его сжалось от боли прежде, чем он сам успел это осознать. Плечи юноши судорожно вздрагивали, прерывистые всхлипы звучали невероятно тоскливо, а его всегда прямая спина низко согнулась... Казалось, плакал не он, а запертая в аду трепетная душа, погрузившаяся в пучину отчаяния и скорби.
Когда Тянь Сяоши заговорил, голос его неудержимо дрожал. Он чувствовал себя подавленным, чувствуя невыносимую боль.
Шэнь Цинчуань вспомнил, как впервые увидел этого парня — яркого, сияющего, невероятно милого. Поэтому вместо имени «ТяньТянь» ему хотелось звать его «Сладенький» — ведь это был человек, который очень любил смеяться. За короткий промежуток времени его улыбки сменяли одна другую, словно даже самые обыденные вещи могли сделать его счастливым. Шэнь Цинчуань очень любил видеть улыбку юноши — она заставляла его забыть о всех тревогах, пленяя своей прелестью. Когда Тянь Сяоши опускал глаза и его розовые губы изгибались изящной дугой, Шэнь Цинчуань невольно тоже хотел улыбнуться. Юноша послушно следовал за ним, говорил мягко и мило, так с какого же дня эта улыбка вдруг исчезла?
Шэнь Цинчуань с болью закрыл глаза, но даже того Тянь Сяоши, который больше не улыбался, он всё равно хотел крепко прижать к себе. Когда-то он сказал, что позволит парню оставаться рядом с ним три года. Тогда ему казалось, что три года — это долгий срок. Но теперь, он вдруг осознал, что этого времени ему мало. Сколько же лет он хочет? Сколько лет он сможет удерживать Тянь Сяоши рядом, держа в своих объятиях? Шэнь Цинчуань не знал, но любая цифра, приходившая ему на ум, казалась недостаточной. В нём пробудились совершенно несвойственные ему жажда обладания и чувство собственности.
Шэнь Цинчуань ранее не понимал, какая магическая сила таится в Тянь Сяоши, но он был прелестен, даже когда после умывания на его прекрасном и нежном лице оставались следы слёз. От плача губы юноши стали ещё алее, на длинных ресницах, прячущих колдовские персиковые глаза, блестела влага, а кончик носа покраснел... Словно цветок, безжалостно потрепанный бурей, он в одиночестве держался на ветке, не желая опадать, но судьбы, увы, не избежать. Весь его облик излучал хрупкое ощущение беззащитности.