"Палач Пигмалиона" (Тот, кто мастерил во сне)

Примечание: название отсылает к древнегреческому мифу о скульпторе Пигмалионе, который создал настолько совершенную статую Галатею, что влюбился в неё и умолил богов оживить её.

Быть может, вы когда-нибудь
слыхали здесь о том,
что все равны мы перед Богом?
Быть может, поначалу - да.
Но нынче, увы, не так.
Тому пример - один творец...

Родился с даром слышать металл,
и видеть души в шестернях.
Но дом его был пленником портретов,
где пыль веков была ценней, чем капля масла.
«Не смей! - шептали стены. - Не смей касаться!
Кузнец и шудра - это твой удел?!
Позор семье - поломанные ногти,
испачканные в масле руки!»

Но по ночам, когда луна, как вор,
кралась вниз по карнизам, он сбегал.
Туда, где горн дышал, как зверь,
где молот бил по наковальне,
и та вздыхала, словно сердце.

Но мир продажен.
Дружок его, единственный, кому он верил,
был куплен звоном золотых монет.
И тьма сомкнулась...
Нет, не просто ночь, а каменный мешок,
где время медленно плетётся,
где хлеб и слово заменила пустота.
Три дня. Без света. Без надежды.

Он не кричал.
Решил: игра, проверка.
Ну да, погорячился,
ну да, сбегал он ночью к кузнецам,
ну да, испачкал руки, опозорил род.
Денёк - и выйдет.
Ведь мать же любит.
Да и отец не зверь.

Он ждал.
Но час сменялся часом, тьма - тьмой,
и время потеряло счёт.
Он пробовал считать секунды,
но пульс сбивался, сердце колотилось,
и счёт тонул
в той липкой, чёрной тишине.

Сначала он молился.
Потом просил прощения.
Потом грозился.
Потом сулил всё, что угодно,
лишь бы открыли дверь.
А дверь молчала.

Он начал слышать звуки:
как будто кто-то ходит за стеной,
как будто кто-то шепчет,
как будто дышит здесь в затылок.
Он оборачивался - и снова тьма.
Лишь стены, холодный камень,
да крысы, что шуршали по углам.

Он стал бояться крыс.
Потом вдруг перестал.
Потом пытался их поймать,
чтобы согреть в ладонях,
чтоб услышать сердце рядом.
Но крысы убегали.
И снова - он один.

На день второй
он пробовал вслух говорить.
Рассказывал стенам про механизмы,
про то, как шестерёнка любит шестерню,
как пар толкает поршень,
как из металла можно сделать всё.
А стены лишь молчали.
Тогда и сам он замолчал.
И в тишине услышал, как внутри
что-то замерло.
Что-то важное. Живое.
То, что раньше пело при виде стали,
трепетало от запаха смазки,
ликовало, когда болт входил в резьбу.
Это что-то сжалось в комок
и затихло, казалось, навсегда.

На третий день
он перестал ждать.
Просто сидел, уставившись в стену,
и смотрел, как в темноте
рождаются цветы.
Красные. Из ничего.
Он знал: их нет.
Но были краше любых настоящих.