Глава 43
Комната тонула в полумраке, нарушаемом лишь трепещущим светом камина. Воздух был густым, пропитанным запахом старого пергамента, дорогого коньяка и чего-то ещё, терпкого и опасного, что было сущностью самой Беллатрикс.
Она стояла спиной к двери, её чёрное платье облегало фигуру, обрисовывая высокий, стройный стан. Пальцы с длинными, острыми ногтями сжимали бутылку с алкоголем.
— Комната моя, — её голос прозвучал низко, хрипло от выпитого, но в нём вибрировала привычная сталь. — И я намерена быть в ней одна. Убирайся, Грейнджер. Пока я вежлива.
Гермиона, остановившаяся на пороге, лишь тихо хмыкнула. В этом звуке не было ни страха, ни подобострастия, лишь твёрдая, непоколебимая уверенность. Её взгляд, обычно такой ясный и аналитический, сейчас пылал тёмным огнём, отражая языки пламени в камине.
Не говоря ни слова, она медленно, почти ритуально, провела руками по своей груди. Белое банное полотенце, до сих пор укутывавшее её, соскользнуло на каменный пол беззвучно, как падающий снег. Оно легло у её ног призрачным белым ореолом.
Беллатрикс замерла. Будто в момент протрезвела. Виски, туман ярости, привычная маска превосходства — всё это развеялось в одно мгновение, сметённое шквалом чистого, нефильтрованного изумления. Её тёмные, всегда насмешливые глаза расширились, застыв на обнажённой фигуре Гермионы. На влажной коже, мерцающей в огненном свете, на уверенной позе, на смелом, выжидающем взгляде.
— Ты... — начала она, но голос, обычно острый как бритва, предательски дрогнул, потеряв свою ядовитую силу. Она попыталась собраться, отыскать свою привычную броню. — как ты...
Но Гермиона уже пересекла комнату. Она двигалась стремительно, властно и неумолимо, как сама судьба. Её пальцы, тёплые и живые, вцепились в прохладный шёлк платья на плечах Беллатрикс, резко притягивая её к себе.
Расстояние между ними исчезло.
— Заткнись, — прошептала Гермиона, и в этом шёпоте не было просьбы. Это был приказ. Тихий, спокойный и не допускающий возражений.
И прежде, чем Беллатрикс успела издать хотя бы звук, найти хоть слово для отпора, губы Гермионы нашли её губы.
Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это было завоевание. Страстное, безжалостное, властное прикосновение, которое сожгло все оставшиеся между ними преграды — возраст, статус и прошлое. Оно говорило о голоде, о праве, о желании, которое слишком долго тлело под пеплом условностей и былых обид.