Глава 2 Мир семьи

В новый дом мы с родителями приехали поздно. Мама не стала упрекать меня. Она лишь устало отвела провинившуюся дочь в комнату и, уложив спать, предупредила о завтрашнем разговоре. Под её карими глазами океанами залегли синие тени. Мне грустно и страшно видеть её такой. Знаю – именно я причина маминой тяжести на сердце, но сделать со своим поганым характером ничего не могу. Я загоняю её в угол, делаю иногда больно, вытрясаю прошлое. Она заслуживает лучшей дочери, не меня. Я понимаю – она любит меня, поэтому бывает строга, и резка в желании оградить от худшего.  

- Когда-нибудь я стану хорошей дочерью, - проговариваю словно мантру.  

Я нахожусь в комнате, когда-то выделенной бабушкой и дедушкой для школьных каникул. Со вчерашнего дня это моё новое постоянное гнёздышко. С моего детства тут мало что изменилось: небольшой туалетный столик с резными ручками, потрепанное кресло-качалка, выпрошенное у дедушки одни летом, высокий, но узкий шкаф и настенная полка, обставленная игрушками. Пушистые лжезверьки раньше лежали и на кровати, однако её убрали – будем сюда ставить большую двуспальную с прошлой квартиры, ведь последние несколько лет сон у меня беспокойный, от чего много верчусь и падаю на пол, а бортики, сделанные под заказ и установленные в каркас спального места, сделать это мне не дают. Утром папа предложил ещё что-нибудь поменять в бывшей детской, однако я попросила оставшиеся вещи поставить в мастерскую, где я буду проводить больше всего времени. Пять лет назад, ещё до своей смерти, дедушка специально возвел пристройку у моей комнаты, чтобы там я могла творить. Позже он заболел раком, и комната осталась с голыми стенами и одинокой лампочкой. Дом остался опустевшим – бабушка проводила дни у больничной койки, родители сутками работали (наше лечение особо не помогало, а заграничное стоило дорого), а я разрывалась между школой, картинами и родными. А ещё погодя мы все горько плакали. В день перелёта в другую страну, когда уже дата операции и время было назначено, дедуля покинул нас. Торжество предстоящего успеха разлетелось осколками потери. Так появилась вторая трещина на моём сердце.  

Я подошла к круглому зеркалу и взяла с молочной столешницы фотографию. Здесь нас шестеро, мы стоим на фоне цветущего вишнёвого сада. Папа, голубоглазый блондин с волевым подбородком, курносый и с сияющей улыбкой, обнимает со спины маму, жгучую шатенку с шоколадными глазами, здесь у неё ещё каре, розовый румяней на щеках и полный любви взгляд. Она держится за мужские руки, нежно обвивающие её талию. Чуть далее расположился дедушка, опирающийся на деревянную трость. Лицо его всё морщинисто, глаза блеклые, но ещё искрящиеся. У него пышная чёрная борода и местами седоватые волосы, состриженные в британку. Он был всегда элегантен, даже несмотря на тяжелый ручной труд. Сплетя пальцы мужа и жены, и положив голову на поникшее плечо, бабушка мило улыбалась. Её тонкие губы были подведены полупрозрачной помадой. Серебряные локоны заколоты крабиком. Голубые глаза игриво смотрят в камеру. У ног взрослых, глупо улыбаясь, сидим мы с братом. Его каштановые завитки пружинистым обручем заправлены назад, мои черные – собраны в высокую гульку. Его карие глаза сверкают на полуденном солнце, мои зеленые – сонно вглядываются вдаль. На его лице лучезарная улыбка, оголяющая ряд белых зубов, на моём – недовольство от попадания в объектив. Его пухлая рука лежит на моём плече, я же острым локтем опираюсь о худую коленку. На фотографии мне одиннадцать. Очи мои огромны, губы пухлые, лицо маленькое. В детстве я часто слышала, что похожа на инопланетянина, но даже с возрастом это свойство не ушло.  

Я взглянула в зеркальную поверхность: большие зеленые глаза с анатомическими мешками под ними, ровный нос, бледные пухлые губы. Щёки у меня почти впалые, линия челюсти и подбородка вытянута и остра, шея длинна. Темные пышные брови, справа от которых тянущийся шрам сантиметра четыре. Смоляные волосы, волнами обрамляющие лицо, и челка, закрывающая широкий лоб. Я симпатична, возможна для кого-то – красива. Рост, правда, невелик – всего метр пятьдесят семь, да и тело худо, как любили выражаться мальчики в классе: "Плоская, как доска". Вот только плевать я хотела на мнение окружающих, что так любят высказываться по поводу внешности. Таким "критикам" я показывала средний палец и четко проговаривала: "Грязным уродам слова не давали" и, победно ухмыляясь, уходила. Солгу, если скажу, что сердце в этот момент не падало в пятки и не билось чечеткой, но мне везло – подобные типы были горазды на слова, не более.

В комнату постучались.

- Бусинка, выходи завтракать, я сегодня приготовил твои любимые сырники. – На охране сбегающей дочери сегодня был отец. Мать же уехала на работу. Здесь в городе М. ей предложили место руководителя одной частной юридической организации, и она, всегда желающая подняться по карьерной лестнице, согласилась. Так нам и пришлось переехать из старого городка. Мама не раздумывала, не спрашивала у меня или у отца – просто поставила перед фактом. Ну, собственно говоря, ни папе, ни мне терять было нечего: я была на домашнем обучении и в школу не ходила (правда с сентября этого года у меня, наконец, одиннадцатый класс и сдача экзаменов), папа же последние три года чаще стал работать на дому, поэтому раз в несколько недель съездить в старый городок на совещание или что-нибудь подобное труда для него не составляло. Вот и вышло, что мы, не взирая на моё нежелание покидать привычные стены, въехали в пустующий дом родителей мамы.  

- Сейчас, - чуть прикрикнула я. Размяла косточки, ведь из-за временного отсутствия моей любимой кровати пришлось спать на матрасе на полу, и вышла в небольшой коридор. Со стороны кухни слышалось радио, в воздухе витал приятный аромат травяного чая и ещё горячих сырников.  

- Бусинка, тебе в какую чашку наливать? – из проема показалось щетинистое лицо папы. На его голове был беспорядок, за ухом уложился графитовый карандаш. Я улыбнулась.

Отец ещё с моего детства работает в маленьком издательстве редактором и, по совместительству, корректором. Трудолюбиво занимаясь делом всей жизни, глаза его горели, а руки на пропечатанных листах выводили серым заметки, отмечали ошибки, обращали внимание на упущения. Он был приверженцем в первую очередь "карандашного метода", а лишь после "технологического". Длинные пальцы его часто крутили ручку, закладывали предметы письма за прижатые к голове уши, задумавшись ложились на грубый подбородок. Внешний вид его с характером не ладился: высокий, с сильными мышцами и грубыми чертами лица папа был мягкий, в разговоре зачастую прибегал к уменьшительноласкательным словам, любил сопливые мелодрамы и жить не мог без тактильности. И даже сейчас, заприметив сонную меня возле двери, принялся обнимать и целовать лохматую макушку.

-Моя Бусинка выспалась? – Называл он так меня из-за больших округлых глаз, что, по его словам, напоминали крупные изумрудные бусины. – Хорошо себя чувствуешь?

-

Да, всё нормально. – Я поддалась вперед и обвила тонкими руками широкую грудь. Нос защекотал запах порошка. – А кружку можно любую, сегодня я не привередлива.
Папа ещё раз поцеловал мою макушку и стал накладывать есть. Голоса наши на время стихли и лишь звон посуды и плавная мелодия из радио бренчали в доме. Мы сели кушать. Я, взглянув на цветастую тарелку, вспомнила вчерашний бургер из незнакомого бара. Обычные булка с котлетой и овощами сейчас показались мне вкуснее всего того, что я ела до этого. Вот что значит вырваться, пусть и на мгновение, из давящей клетки. Хоть раз переступить через черту своего комфорта. Я, конечно, уже сбегала из дома до этого, вот только совесть тут же приводила меня обратно, укоризненно бья по щекам невидимой ладонью.

- Милая, скоро твой День Рождения, уже придумала что хочешь в качестве подарка?

- Мне ничего не надо, - я легко пожала плечами. – Поэтому можете ничего и не дарить.

- Бусинка, мы с мамой так не можем. Как мы оставим любимую доченьку без подарка, да ещё и на восемнадцать лет. Так не пойдёт.
- Тц, пап, мне действительно ничего не надо. Лучше скажи мне: когда мы поедем на кладбище? Я-то вчера до него так и не добралась. – Золотистый творожный блинчик на моей тарелке был безжалостно истерзан на кусочки. Аппетит резко пропал – ненавижу свой день рождения.

- В пятницу сначала съездим в больницу, а после неё уже и к Владу. – От упоминания клиники меня покорёжило. – Иван Дмитриевич сказал, что тебе надо тут стать на учёт, да и результаты анализов, что ты недавно сдавала должны быть готовы. Так что план пока такой. – Папа медленно отпил из чашки. – Знаешь, раз мы всё равно дома, то может будет испечь какой-нибудь пирог? Например, вишневый: и сами поедим вкусненького, и на могилку отвезём – он же всё-таки был не исправимым сладкоежкой. – На мужском лице растянулась печальная улыбка.

- Да, можно, вишнёвый он больше всего любил. – Глаза немного защипало.

- Значит решено. Вечером сегодня скажем это нашей мамочке. Бусинка, только прошу, давай как она вернётся вы спокойно поговорите? Сонечку я об этом тоже попросил. – Я промолчала. – Знаю – у вас двоих характеры что надо, но вы ведь друг друга любите. - Папа подошёл ко мне сзади, обнял за шею и положил свою голову на мою. – Мама места себе не находила, когда вчера зашла к тебе в комнату, а там распахнуто окно. Нам сразу вспомнились те дни. Она очень за тебя переживала, всё-таки всякое могла случиться. – Мужчина густо выдохнул. – Хорошо, что Ма... тот мальчуган тебя нашёл. А если это был кто с недобрыми намерениями? Даже страшно представлять, такие ужасные сценарии. Боже, бусинка, прошу, больше не пугай нас так. – Болезненный укор резал моё сердце.

- Хорошо. И прости... - промямлила я. – Я действительно глупо поступила. – Я погладила его руку, а из глаз полились слёзы. "Неблагодарная", "Плохая дочь", "Несносная сестра", "Невнимательная внучка" потоком лились в моей голове. Голос внутри в очередной раз корил меня, словно ногтями проводил по школьной доске и вызывал раскаты грома в затылке, шептал проклятия и втыкал остриё иголок в мои нервы. Ненависть сжирала меня. Чёрная, липкая, утягивающая в темные глубины, обхватывающая ледяными пальцами девичье лицо и взирающая хохочущими зелеными глазами, она насмехалась над моей беспомощностью. "Ты, всё ты! Твоя чертова жизнь, она... она...".

- Машенька, всё хорошо, не плачь, - не ощутить дрожь в его тоне было невозможно. Может, он так же плакал, а может лишь беспокоился. – Тебе не за что извиняться. Всё обошлось и хорошо. Мы с твоей мамой, когда были подростками вытворяли тоже всякое. Это сейчас хочется показать тебе пример, дать совет и умолчать о собственных грехах, но все мы люди и все мы учимся на личном опыте. А его ведь надо ещё как-то заработать. – Папа смахнул платком соленые капли с моих щек. Он знал причину слёз, казалось, даже слышал тот грозовой ураган, плескающийся в моём сознании. Было это из-за кровной связи или просто хорошего взаимопонимания я не знаю, однако отец всегда умел меня успокоить. Пусть иногда выходило глупо и не впопад, но даже простым "Всё нормально" он хватал моё детское сознание и родительской чуткостью поднимал на встречу ласкающим солнечным лучам.

- Спасибо, - носом я уткнулась в папино плечо.
Немного поплакав стало легче. Кажется, вчерашнего рыдания в незнакомой подворотне не хватило.

- Иди отдохни, бусинка, - отец потрепал меня за щеки. – Я тут уберусь, а позже приедут рабочие поставят тебе кровать да привезут другие вещи. Может даже сегодня сможешь вновь заняться картинами. – Уголки тонких губ приподнялись. – Хоть и поздно, но твоя личная мастерская, наконец, встретит своего хозяина и украсится твоими работами.

- Да. – Чувство вдохновения, посетившее меня ещё в баре, так и не прошло: кончики пальцев покалывало, красочные сюжеты расстилались безграничными полянами стоило только прикрыть веки, а сердце трепетало. – Пап, а ты помнишь адрес этой забегаловки?

- Да, а что? – в мужском голове тут же послышалась тревога.

- Нет, ничего такого. Сбегать я туда не собираюсь, хах. Просто хочу подарить людям, что мне помогли пару картин. Тем более та атмосфера очень сильно на мне сказалась – так и хочется быстрее взять кисти, - я говорила мягко, несвойственно мне.

- Тогда как напишешь, я обязательно их отвезу.

- Ага.

После завтрака мы с отцом разошлись кто куда: я ещё немного вздремнула, сделала пару набросков в скетчбуке, а после пошла распаковывать вещи, привезенные после обеда, папа же сразу возился на кухне, немного погодя решал рабочие вопросы по телефону, а позже помогал грузчикам с мебелью. Время пролетело быстро – коробки опустошены только на половину. Горизонт из окна ещё голой комнаты окрасился в огненный, в коридоре послышался стук маленьких каблуков.

- Мама пришла, - шепот вырвался из моего горла.
От осознания того, что вероятнее всего мы снова сцепимся, подобно борющимся за пропитание зверям, пульсировал в висках. Последнее время мы с мамой через чур часто ссорились. Нас задевала любая мелочь, простое слово и действие, даже тихое молчание могло послужить началом конфликта.

Я выдохнула. В мыслях читались успокоительные мантры, а кисти нервно переплетались в замок. Надо только открыть дверь, переступить порог и извиниться. Выслушать нотацию и дать обещание не сбегать. В очередной раз сокрыть лицо за маской лживого огорчения, чтобы все видели и понимали – это лишь иллюзия, игра на публику не более.

- Мария-Элизабет, жду тебя в гостиной, - женский голос был тверд и громок.

Упоминание моего полного имени ни сулило ничего хорошо. Я, сглотнув образовавшийся от нервов ком, вышла.
В комнате за журнальным столиком сидела мама. На голове у неё был тугой высокий пучок, а на теле бордовая атласная пижама. Она пила кофе и листала документы. Женская постать была аристократична, словно сошедшая с портретов великих королев. От мамы источался аромат терпких духов. Отца не было. Хотя, это и к лучшему – незачем ему в очередной раз слышать нашу перепалку.

- Садись, - женская рука, уложив на столешницу стопку бумаг, указала на кресло напротив. – Как твоё самочувствие? – говорила она сухо, взглядом не касаясь меня.

- Нормально.

- Это хорошо. Уже обдумала своё поведение? Толя сказал, что провел с тобой беседу, однако зная его, он просто мягко попросил тебя больше подобного не делать, - мама устало выдохнула.

Я могла лишь кивнуть. В голове пульсировало: "Будь покорной".

- Ха, вот скажи мне: тебе принёс удовольствие этот побег? Нравится действовать нам на нервы? Хорошо, что мы не успели ещё подать заявление о твоей пропаже, а ведь, как нам позвонили и сообщили где ты, мы уже были в участке. Просто ответь: тебе от этого стало лучше? – Карие глаза ожидающе прожигали во мне дыру, а я продолжала держать баррикаду немоты. Оправдания не хотели литься из моего рта. – Да ответь ты хоть что-нибудь! Неужели я разговариваю с каким-то овощем? – Предложения резали по ушам, как скрип не промасленных петель на двери.

В груди кольнуло.

- Господи, Маша, да скажи мне, когда ты уже начнешь думать? Учиться не хочешь, к психологу ходить не хочешь, участвовать в конкурсах или печататься в журналах тоже нет. Спрашиваешь, куда думаешь поступать: "Плевать я на это хотела". – Воображаемая струна натянулась. – Любое моё слово ты принимаешь в штыки либо вообще пропускаешь мимо ушей. Сколько уже можно? Почему я должна терпеть вечные скандалы, игнорирования, подобные сбегания из дома, рефлексию? – Мама переходила на дрожащий крик.

Откликнувшись на повышенный тон в арочном проёме показался папа.

- Что за тайфун у вас тут? – он напряженно улыбался.

- Решил показать свой нос в кой-то веки, - буркнула мать.

- Сонечка, ну что такое? Сейчас же всё хорошо, чего ты сразу заводишься? – он словно в незначай подмигнул, пытаясь разрядить обстановку.– Не надо так злиться. Что было – то было.

- Хах, и в кого у твоей дочери такой ужасный характер? Ты же вон у нас – белый пушистый кролик. Неужели та женщина была такой? – Мама пренебрежительно цокнула, искоса посматривая на меня.

Сделав ещё один оборот, струна лопнула, ударяя меня жестким хлыстом. Сердце гулом выло внутри.

- Та женщина? Да лучше тогда эта женщина меня и воспитывала! – Ногтями я впивалась в кожу коленей. Глаза щипало, и мутная пелена перекрыла взгляд. – Хотя нет: лучше бы, наверно, мня вообще не было в вашей, а в частности в твоей жизни! Нет, ну а что? Все ведь беды от меня по твоему мнению. Ведь я самая плохая дочь: своим рождение разрушила твою семейную жизнь, из-за меня тебе пришлось отложить свои цели в дальний ящик, приношу я только сплошные несчастья, да и, о Боги, веду себя как последний дерьмовый подросток. Если уж ты не хотела себе такую дочь – то и не надо было соглашаться на то, чтобы забрать меня. Отдали бы в детдом и жили бы спокойно. Но вот только не ты одна тут можешь строить из себя жертву! Я не сама запретила себе выходить из дома без присмотра! Не я вечно наезжаю на тебя даже за обычный взгляд! Не я делаю так как мне приспичит, не спрашивая чужого мнения! – Горло болело от истошного писка. – Мне тоже это всё надоело. Как ты выразилась - овощ? Так а кем быть в этих четырёх стенах? Даже шагу ступить за дверь нельзя. Вечные запреты, упреки и крики. – Я уже захлебывалась в слезах. Обида на мать кипящей лавой бурлила во мне. – Даже в годовщину смерти Влада ты поступила по-своему. Вчера было три года, а тебе просто наплевать - главное карьера, новая должность. А ведь он, он... - я замолчала.

В висках началась резкая пульсация. Внутри всё колотилось, били барабаны, резали ножи. Было тошно. От всей ситуации, от себя, от мамы. Я слышала, как она тяжело вздохнула, как фарфоровая чашка ударилась о стеклянный стол, кажется, меня даже достигло разочарование, поселившееся в чужой голове. Было страшно поднять глаза. Снова. Это произошло снова. Раз за разом я не сдерживалась, говорила то, что должно было быть давно стерто из этих губ.

-Прости, - всё, что я могла сказать.

- Иди в комнату и немного поразмышляй над своим поведение, - пристальный взгляд опустился, длинный указательный палец провел по окаёмке чашки. – Пожалуй, нам сейчас не о чем с тобой разговаривать.

Холод её голоса ледяным потоком окутал мой разум. Не задумывая я вылетела из гостиной и грохотом закрыла за собой дверь. Обида пульсировала в каждом нервном окончании.

- Прошу, отреагируй хоть как-то, но только не очередным безразличием, - тихий шёпот еле сорвался с моих губ.
******
Настенные часы гудели. Каждый тик дрелью трещал в ушах. Никто не решался перебить их.

Анатолий, стоящий в арочном проходе, в два шага преодолел расстояние до журнального столика. Секунда и его губы почти невесомо поцеловали макушку супруги.

- Следующий раз, не вини Бусинку в моих грехах, не ей нести это бремя на плечах.

- Если я скажу, что не хотела, ты поверишь мне? – женщину охватил жар. Каменная статуя перед лицом мужа раскололась. Голова её уперлась в мягких живот, а правая рука, в ожидания спасения, схватилась за край хлопковой рубашки.

- Но ты всё же сказала это, пусть и на эмоциях. – Толя просто стоял. Внутри него уже ничего не боролось. Забавно, но он привык, что его девушки ссорятся. У всех заготовленные фразы, колющее слова, успокаивающие предложения. Ножи в виде голосов, и пули, сокрытые в оболочке крика. Разум - мишень, а рот - спусковой крючок.

Они оба замолчали. Был ли смысл говорить что-то ещё? Будет ли конец этого пути?

Тяжелая мужская рука легла на каштановые волосы, ловким движением стянула с них резинку. Пальцы начали утопать в шелковых прядях.

- Думаю, нам все-таки стоило закончить тогда, когда ты все узнала, а я уже не в силах был что-то скрывать. Может всё сложилось бы иначе. - Грубые пальцы запутались в каштановых волнах. Мужчина присел рядом с супругой, положил голову на мягкие колени. - Как все-таки одна человеческая ошибка может здорово повернуть весь быт.

- Не надо. Давай забудем, как когда-то и обещали. Я погорячилась и ты это понимаешь. Тогда... - женщина резко затихла, сглатывая нервный комок, - это все было тогда, сейчас мы другие и мир наш другой. У нас есть то, что мы должны оберегать. - Усталые глаза замерли, всматриваясь в деревянную дверь на втором этаже.