Дочь Капитана Крюка

Скрип. Ритмичный, назойливый, как зуботычина. Не скрип половиц — с этим Кэтрин смирилась бы. Это скрип ее собственного стула, раскачивающегося в такт нервному постукиванию носка ее сапога об деревянный пол. Звук, рожденный от скуки и беспомощности, раздирал тишину каюты хуже, чем вопли чаек над штормовым морем.

Каюта. Ее клетка. Ее крепость. Комната, чьи стены она изучила до последней щербинки, до малейшего пятнышка смолы на потолочной балке. Здесь пахло старым деревом, порохом (отец настаивал, чтобы бочонок с ним хранился даже здесь, на случай крайней нужды), слабым, едва уловимым ароматом лаванды из давно высохшего мешочка — единственной вещи матери, которую ей разрешали держать при себе. И пылью. Всегда пылью, которую не сдувало даже сквозь щели в иллюминаторе, наглухо задраенном массивной железной задвижкой.

Снаружи доносился грохот. Приглушенный толстыми стенами, но от того не менее ясный. Грохот, превращавшийся в гул, а затем — в отзвуки отдельных ударов, криков, лязга металла. «Веселый Роджер» снова вступал в бой. И снова не с королевским флотом, не с морским чудовищем или соперничающей пиратской шхуной. Нет. С мальчишками. С вечно юными, беспечными, неистребимыми мальчишками.

Кэтрин стиснула зубы, заставив стул замолчать. Ее пальцы впились в грубую ткань платья, сшитого одним из старых моряков, что когда-то, наверное, шил паруса. Прочная, практичная, уродливая ткань. Она ненавидела это платье. Ненавидела каюту. Ненавидела этот скрип. И больше всего в этот момент она ненавидела собственное бессилие.

Она вскочила, не в силах усидеть на месте, и начала свой привычный, вымученный маршрут. От койки, привинченной к стене, к маленькому дубовому столу — три шага. От стола к запертой двери — два. Повернуться. От двери к задраенному иллюминатору — четыре. Обратно к койке. Круг. Еще круг. Как зверь в загоне.

— Опять, — прошептала она в застоявшуюся тишину. Голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

— Опять он там, а я здесь.

«Он» — это капитан. Капитан Крюк. Киллиан Джонс. Отец.

Его крюк, отполированный до зеркального блеска, в этот момент, она знала, разил воздух со свистом, цеплялся за веревки, парировал удары деревянных мечей или стрелы, выпущенные из самодельных луков. Его черные, как смоль, волосы развевались бы на ветру, лицо, все еще прекрасное и резкое, искажалось бы знакомой смесью ярости и... азарта. Да, азарта. Как бы он ни клялся на чем свет стоит, что ненавидит эти набеги, Кэтрин улавливала в его глазах, когда он уходил, блеск охоты. Это была его вечная игра, его личная война с тенью, которая умудрилась отнять у него покой, и, как он считал, часть его души.

А она была лишь пассивным хранилищем другой его части. Сокровищем. Последним счастьем. Слабостью.

— Слабость, — с горькой усмешкой повторила Кэтрин, глядя на свои руки.

Они были не слабыми. Годы жизни на корабле, даже в заточении, дали о себе знать: ловкие, с цепкими пальцами, способные завязать морской узел быстрее иного юнги и метнуть нож так, что он воткнется в мишень с глухим стуком. Ей показывали. Таинственно подмигивая и оглядываясь на дверь, старые волки, вроде мистера Сми, учили ее всяким пиратским премудростям. «На всякий случай, девочка, — шептали они, пахнущие ромом и табаком. — Мир жесток, и даже сокровища должны уметь постоять за себя».

Но постоять за себя сейчас она не могла. Потому что приказ капитана был железным: когда слышишь бой, когда корабль атакуют Потерянные, ты немедленно запираешься в своей каюте. Ты не высовываешь носа. Ты ждешь. Ждешь, пока он, капитан, лично не отопрет дверь своим крюком и не скажет своим низким, усталым голосом: «Все кончено, моя девочка. Мерзавцы отступили».

Она прильнула ухом к холодному дереву двери. Грохот стал ближе. То был не единый шум, а какофония отдельных звуков: чей-то отчаянный крик — «На левом борту!», дикий, ликующий вой, наверняка издаваемый одним из мальчишек, тяжелый топот сапог по палубе над ее головой. Корабль содрогнулся — то ли от удара о что-то, то ли от падения тяжелого тела.

Сердце Кэтрин бешено заколотилось, посылая приливы жара к вискам. Ей было страшно? Да. Но не за себя. За него. За отца. В этой ненависти, которую он ценил, как драгоценность, таилась опасная одержимость. Питер Пэн... она никогда не видела его вблизи. Только мельком, как зеленую вспышку в небе над кораблем, слышала его насмешливый, колокольчиком, голос, доносившийся с грот-мачты. Но она знала о нем все. Каждая сказка, рассказанная уставшим, надтреснутым голосом отца у камина в его капитанской каюте в редкие спокойные вечера, была о нем. О мальчике, который не взрослеет. Который украл детей. Который... олицетворял все, что отец презирал: безответственность, вечное бегство от реальности, жестокость, прикрытую маской веселья.

И была еще одна история. Та, что рассказывалась не вслух, а витала в пространстве между ними, в долгих взглядах отца, когда он думал, что она не видит. История о Миле. Матери.

Кэтрин отвернулась от двери, подошла к койке и села, обхватив колени. Память о матери была смутной, словно старая, выцветшая акварель: ощущение тепла, запах, отличный от лаванды в мешочке — что-то сладкое и пряное, мягкие руки, голос, напевавший колыбельную на языке, которого Кэтрин так и не выучила. И затем — разрыв. Пустота. Отец, внезапно постаревший на двадцать лет, с глазами, полными такой боли и ярости, что даже будучи малышкой, она инстинктивно отпрянула. И его тихий, срывающийся шепот, когда он впервые привез ее на «Веселый Роджер»: «Он отнял у меня все, Кэт. Все. Но тебя... тебя он не получит. Никогда».

«Он» — это был не Питер Пэн. Тот, другой. Первый муж Милы. Человек, а потом и не совсем человек, чье имя на корабле произносили с суеверным страхом, даже шепотом: Румпельштильцхен. Темный. Чародей. Отец говорил, что он убил мать. Что он хотел забрать и Кэтрин, но капитан Крюк успел. Украл ее, как самое ценное сокровище, и спрятал в мире, куда власть Чародея, казалось, не простиралась — в Нетландии, на своем корабле.

Иногда Кэтрин ловила себя на мысли, что ее жизнь — это жизнь призрака, заточённого между двумя вечными мальчиками. Один — воплощение мстительной, застывшей во взрослом теле юности, жаждущей разрушения. Другой — воплощение беззаботной, жестокой юности, жаждущей вечной игры. А она — дочь пирата и погибшей матери — была всего лишь разменной монетой в их бесконечном противостоянии, пешкой, которую нужно спрятать поглубже.

Звуки снаружи начали стихать. Крики становились реже, топот — менее яростным. Бой затихал. Значит, Потерянные отступали. Как всегда. Они никогда не доводили дело до конца, не пытались захватить корабль. Это была игра, набег, шалость, доводящая отца до белого каления. Кэтрин вздохнула, ощущая странную смесь облегчения и разочарования. Еще один день в клетке подходил к концу. Скоро отец придет, усталый, может, раненый, будет пытаться улыбнуться, спросит, не испугалась ли она. А она, как всегда, солжет и скажет «нет».

Она откинулась на жесткую подушку, уставившись в потолок. Мысли, как назойливые мухи, роились в голове. Сколько ей лет? Шестнадцать? Семнадцать? Время в Нетландии текло странно, и дни рождения здесь отмечались не по календарю, а по каким-то своим, пиратским приметам. Она взрослела. А они — нет. Отец, застывший в своем гневе, и Питер Пэн, застывший в своем вечном детстве. Что ждет ее? Вечная жизнь в этой каюте, между скрипом стула и запахом пороха? Выдать ее замуж за какого-нибудь старого пирата, чтобы продолжить линию «защиты»? Или... или однажды Питер Пэн все-таки одержит верх?

Мысль была леденящей, но от этого не менее возможной. Отец не был бессмертным. Он был искусным, яростным бойцом, но он был человеком. Из плоти, крови и одной-единственной, хрупкой, незащищенной слабости — ее.

Шум за дверью прекратился совсем. Наступила тишина, более зловещая, чем грохот боя. Тишина ожидания. Кэтрин прислушалась. Ни шагов по коридору, ни привычного звяканья цепи крюка о дверную ручку. Ничего.

Может, он ранен? Серьезно? Может, ему нужна помощь?

Она подошла к двери, приложила ладонь к дереву. Оно было холодным и неподвижным.

— Папа? — тихо позвала она, стыдясь своего робкого голоса.

— Мистер Сми?

Ответа не было.

Тревога, мелкая и колючая, как рыбья чешуя, зашевелилась у нее под кожей. Что-то было не так. Отец всегда приходил сразу после боя. Всегда. Даже если его несли двое матросов, он приказывал доставить его к ее двери, чтобы лично ее отпереть. Это был ритуал. Залог безопасности.

Минута. Еще одна. Тишина давила на уши, становясь почти осязаемой.

И тогда она услышала. Не шаги. Не голос. Легкий, едва уловимый скрежет у замка. Как будто кто-то очень осторожно пытался вставить в замочную скважину что-то тонкое. Не ключ. Ключ у отца был один, и он звенел, когда он его доставал. А это был тихий, исследующий звук.

Кэтрин отпрянула от двери, сердце уходя в пятки. Все внутренности внезапно похолодели. Это был не отец. Не пират. Пираты не стали бы возиться с замком — вышибли бы дверь плечом или выбили крюком, с громом и бранью. Это был кто-то другой. Кто-то, кто хотел проникнуть сюда тихо.

Она оглянулась по сторонам, ища оружие. На столе лежал обеденный нож — тупой, бесполезный. Бочонок с порохом... но без фитиля, без всего, это была просто деревянная болванка. Ее глаза упали на железный подсвечник, тяжелый, с острыми краями. Он был рядом с койкой. В три прыжка она оказалась там, схватила его. Металл был холодным и успокаивающе тяжелым в руке.

Скрежет у замка усилился. Послышался щелчок. Тихий, но в гробовой тишине каюты прозвучавший как выстрел. Задвижка с внутренней стороны медленно, словно нехотя, поползла в сторону.

Кэтрин вжалась в угол у изголовья койки, затая дыхание. Она подняла подсвечник, готовясь ударить. Руки дрожали, но разум, отточенный годами вынужденного бездействия и бесконечных рассказов об опасностях, был ясен. Она прикидывала траекторию удара: в голову, если войдет, согнувшись. В колено, если выпрямится.

Дверь не распахнулась. Она приоткрылась на дюйм, замерла. В щель просочился тусклый свет из коридора — не яркий солнечный, а мертвенный, синеватый свет Нетландии, отраженный от моря и дерева. И тень. Чья-то тень перекрыла этот свет.

Кэтрин прикусила губу до боли, чтобы не закричать.

Дверь отворилась еще немного, бесшумно, и в проеме возникла фигура. Невысокая, стройная, одетая в темное, мешковатое. Капюшон, натянутый на голову, скрывал лицо. В руках — не шпага, не пистолет, а простая, увесистая дубинка из темного, полированного дерева.

Он вошел, мягко ступая по полу, как кот. Дверь закрылась за ним почти бесшумно. Он повернул голову в ее сторону, и даже сквозь тень капюшона она почувствовала на себе его взгляд. Оценивающий, холодный, лишенный всякого любопытства. Как будто он смотрел не на девушку, а на предмет. На груз.

Опустошающий ужас, холодный и липкий, обволок Кэтрин с головы до ног. Это был не пират. И это был не взрослый. По манере двигаться, по сложению — это был юноша. Мальчишка. Один из Потерянных.

Ее мозг, застывший на мгновение, заработал с бешеной скоростью. Как он нашел эту каюту? Она была потайной, дверь сливалась со стеной, ее не отмечали на схемах корабля. Значит, кто-то рассказал? Предатель? Или... или отец... Нет, она не могла даже думать об этом.

Она вдохнула, пытаясь наполнить легкие воздухом для крика. Может, кто-то еще на корабле? Может, отец...

Но парень в капюшоне не дал ей и шанса. Он не сказал ни слова. Не спросил, кто она. Не потребовал сдаться. Он просто действовал. Быстро, эффективно, без всяких эмоций.

Он сделал шаг вперед. Кэтрин взвила подсвечник над головой, готовая обрушить его вниз.

— Стой! — выкрикнула она, и голос прозвучал хрипло, но громко в маленькой каюте.

— Кто ты? Что тебе нужно?

Он не ответил. Даже не вздрогнул. Он лишь изменил хват дубинки, слегка отведя ее назад, как теннисист, готовящийся к подаче. Его движения были отточенными, почти механическими.

— Я сказала, стой! — закричала она уже отчаяннее, отступая дальше в угол, упираясь спиной в стену.

— Мой отец... Капитан Крюк... Он убьет тебя!

При этих словах парень, кажется, на миг замер. Но не от страха. Скорее, как будто услышал что-то ожидаемое, подтверждающее его догадки. Он кивнул про себя, едва заметно. И затем ринулся в атаку.

Он двигался слишком быстро. Кэтрин замахнулась подсвечником, но удар пришелся в пустоту — он ловко уклонился, проскользнув мимо нее, как тень. Она попыталась развернуться, ударить сбоку, но он был уже за ее спиной. Она почувствовала движение воздуха, услышала короткий свист.

Боль.

Она не сразу осознала, что это было. Сначала — оглушительный, яркий грохот внутри черепа. Не звук удара, а его ощущение. Мир погас и вспыхнул белым, беспощадным светом. Звон в ушах, заглушивший все остальные звуки. Затем волна тошноты, ударившая в горло. И только потом, с опозданием, тупая, раскалывающая агония, разлившаяся от виска по всей голове.

Ноги подкосились сами собой. Она не упала, а как-то обмякла, сползла по стене. Подсвечник выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился об пол. Зрение затуманилось, поплыло. Она видела только темные сапоги, приближающиеся к ней. Слышала собственное прерывистое, хриплое дыхание.

Она попыталась поднять руку, чтобы защититься, но рука не слушалась, была тяжелой и чужой. Из горла вырвался стон.

Парень в капюшоне наклонился. Теперь она могла разглядеть нижнюю часть его лица: упрямый, жесткий подбородок, тонкие, сжатые в прямую линию губы. Ни тени жалости, ни злорадства. Пустота. Выполнение задачи.

Он ловко подсунул дубинку под ее колени, перевернул. Сильная, цепкая рука в грубой перчатке обхватила ее за талию. Его прикосновение было безличным, грубым. Он вскинул ее на плечо, как мешок с мукой.

Боль в голове взорвалась новым, невыносимым фейерверком. Темнота на краях зрения сгущалась, наползала, пытаясь поглотить все. Последние капли сознания цеплялись за ощущения: жесткое плечо, впивающееся ей в живот, ритмичные шаги, от которых голова раскачивалась и боль пульсировала с новой силой. Запах — незнакомый, лесной, сырой, смешанный с запахом пота и дерева. И свет. Мерцающий, проходящий сквозь ткань его куртки и ее опущенные веки свет. Они вышли из каюты. Шли по коридору.

Где отец? Где пираты? Почему никто не остановил его?

Мысль, отчаянная и последняя, пронеслась в угасающем сознании: он нашел ее. Питер Пэн нашел последнюю слабость капитана Крюка. И забрал ее.

Темнота окончательно накрыла ее, холодная и бездонная, унося с собой боль, страх и последние проблески мысли. Ее мир, ограниченный стенами каюты, скрипом стула и запахом лаванды, рухнул в одно мгновение. И все, что осталось — это качка незнакомых шагов и наступающая беспамятная ночь.