1. Плен в зелёном дыму

Сознание возвращалось к Кэтрин медленно, нехотя, будто продираясь сквозь толстые слои ваты, пропитанные свинцом и болью. Первым пришло ощущение. Тупая, монотонная, пульсирующая в такт чему-то боль в виске. Она была не острой, а разлитой, густой, заполнившей всю черепную коробку тяжелой, горячей мукой. Каждый удар пульса отзывался в ней новым всплеском тошноты.

Затем пришло осознание поверхности. Она лежала не на привычной жесткой, но знакомой койке, и не на холодном деревянном полу каюты. Это было что-то твердое, но не ровное. Шероховатое, немного влажное, пахнущее сырой землей, мхом и... чем-то еще. Чем-то чужим, острым, растительным.

Кэтрин не открыла глаза сразу. Годы жизни в состоянии скрытой угрозы выработали в ней инстинкт: сначала оцени, потом действуй. Она прислушалась. Тишина. Но не та благословенная, глубокая тишина ее каюты после ухода отца. Это была живая, насыщенная тишина. Где-то далеко, за гранью ее непосредственного восприятия, щебетали незнакомые птицы. Шелестели листья под слабым, но постоянным ветерком. И был еще один звук — ровный, убаюкивающий шум. Шум прибоя. Но не того, знакомого до боли, что бил в борт «Веселого Роджера» — металлический, скрипучий, сопровождаемый стонами снастей. Этот был мягче, глуше, естественнее.

Она все еще была в Нетландии. Но не на корабле.

Страх, холодный и липкий, пополз от живота к горлу. Она заставила себя сделать медленный, максимально бесшумный вдох, подавив спазм. Не бойся. А если боишься — не подавай виду. Голос отца в голове звучал четко, как приказ.

Только тогда она приоткрыла веки, оставив узкую щель, сквозь которую можно было наблюдать, не выдавая своего пробуждения.

Свет был неяркий, рассеянный, зеленоватый. Он падал на нее сверху, просачиваясь сквозь... сквозь что? Она медленно перевела взгляд. Вертикальные темные полосы. Толстые, как ее рука, отполированные до гладкости, но все же сохранившие природную фактуру. Палки. Клетка.

Она лежала в клетке, сплетенной из прочных, живых или когда-то живых ветвей, вкопанных глубоко в землю. Промежутки между ними были слишком узки, чтобы протиснуться даже ребенку.

Сердце у Кэтрин упало, а потом забилось с такой силой, что боль в голове вспыхнула с новой яростью. Она зажмурилась, стиснула зубы, пережидая волну. Плен. Она была в плену. У того, кого отец ненавидел больше всего на свете.

Собрав всю свою волю, она осторожно приподнялась на локтях. Движение вызвало новый приступ головокружения, мир поплыл перед глазами. Она замерла, дыша через нос, пока все не устаканилось.

Клетка стояла на небольшой поляне, окруженной незнакомыми, причудливыми деревьями. Их листва была слишком яркой, слишком сочно-зеленой, а стволы изгибались немыслимыми, сказочными формами. В воздухе висела легкая, почти невидимая дымка того же зеленоватого оттенка, что и свет. Это было не похоже ни на один из островов, которые она видела с палубы «Веселого Роджера» за долгие годы. Он казался... более диким, более древним, более своим. Не пиратской бухтой, не скалистым утесом, а сердцем самой Нетландии, куда даже отчаянные морские волки предпочитали не соваться.

Она была на суше. По-настоящему. Не на палубе, не на причале, а в самой гуще незнакомого, дышащего мира. И от этого ей стало еще страшнее. Корабль был ее домом, ее крепостью, пусть и плавучей тюрьмой. Здесь же она была абсолютно беззащитна. Уликой. Разменной монетой.

Мысли о отце пришли сами, острые и болезненные. Что он сейчас делает? Он жив? Она вспомнила странную тишину после боя, тот зловещий скрежет у замка... Возможно, это была ловушка. Возможно, пираты были захвачены врасплох, а может... ее разум отказался дорисовывать самые страшные картины.

Вдруг воздух перед клеткой затрепетал. Не от ветра. Он как будто загустел. Легкая дымка, витавшая в воздухе, вдруг собралась в одну точку, закрутилась, заискрилась изнутри странным, ядовито-зеленым светом. И из этого света начал появляться дым. Настоящий, клубящийся, изумрудный дым, пахнущий весенней листвой, спелыми яблоками и чем-то невыразимо магическим, от чего по коже побежали мурашки.

Кэтрин инстинктивно отползла в самый дальний угол клетки, прижалась спиной к холодным, влажным прутьям. Ее руки сами собой сжались в кулаки, ноги подтянулись, готовясь к... к чему? К бегству? Его не было. К атаке? Чем? Она была загнана в угол, как зверь.

Из клубов зеленого дыма сделал шаг парень. И сразу стало ясно — это был не тот, кто ее похитил. Тот был тенью, безликим орудием. Этот... этот был солнцем. Нет, не солнцем. Искрой. Вспышкой. Чем-то ярким, опасным и невероятно притягательным.

Он был чуть ниже ростом, чем ее похититель, гибкий и стройный. Волосы темно-каштановые, с легкой, непослушной курчавостью, падающей на лоб. Лицо — мальчишеское, с острым подбородком и веснушками, рассыпанными по переносице. Но глаза... Глаза были совсем не детскими. Ярко-зеленые, как молодая листва после дождя, они смотрели с таким любопытством, такой бездонной уверенностью в себе и такой странной, веселой жестокостью, что Кэтрин стало холодно. В этих глазах не было ни капли сомнения, ни тени той взрослой озабоченности, что всегда читалась во взгляде ее отца. Это был взгляд существа, которое никогда ни о чем не сожалело и никогда никого не боялось.

Он приближался к клетке не спеша, словно рассматривая редкую бабочку, пойманную в сачок. Его походка была легкой, пружинистой, почти танцующей. На нем была простая одежда из листьев и кусочков кожи, сшитая с грубым, но своеобразным изяществом. Он выглядел так, будто вырос из этой земли, из этого зеленого света, был ее неотъемлемой частью.

Кэтрин старалась дышать ровно, заставляя лицо оставаться каменной маской, как учил отец. Но внутри все сжималось от ужаса. Она видела его лишь мельком, с большого расстояния. Видеть его вот так, вблизи, чувствовать исходящую от него силу и абсолютное безумие — было невыразимо страшно.

Парень подошел вплотную к клетке и присел на корточки, уперев локти в колени. Его зеленые глаза изучали ее с ног до головы, с нескрываемым интересом. Он улыбнулся. Улыбка была ослепительной, искренней и абсолютно лишенной тепла.

— Привет, Кэтрин Джонс, — сказал он.

Голос был именно таким, каким она его слышала издалека: звонким, ясным, как колокольчик, но с металлическими, насмешливыми нотками.

Он знал ее имя. Конечно, знал. Это было частью плана. Но слышать, как это имя слетает с его губ, было невыносимо. Оно звучало как осквернение.

Кэтрин заставила себя встретиться с ним взглядом, подавив дрожь, которая пыталась пробежать по ее спине. Она не ответила на приветствие. Вместо этого она задала вопрос, и ее собственный голос прозвучал хрипло от долгого молчания и страха, но, к ее удивлению, твердо:

— Кто ты?

Парень засмеялся. Звук был легким, заразительным и от этого еще более жутким.

— Ой, прости, забыл представиться! — воскликнул он, хлопнув себя по лбу с преувеличенной неловкостью. Он встал, сделал небольшой, игривый поклон, полный насмешливого пафоса.

— Питер Пэн.

Последние два слова он произнес с такой сладкой, самовлюбленной гордостью, словно представлялся королем вселенной. Он выпрямился и посмотрел на нее, явно ожидая реакции. Страха, трепета, узнавания.

Кэтрин лишь сжала губы плотнее. Она знала, что он видит ее бледность, расширенные зрачки. Но она не опустила глаз. Не подавала виду.

Ее молчание, казалось, его слегка разочаровало. В его глазах мелькнула тень досады, но тут же исчезла, сменившись привычным веселым любопытством.

Дыхание у Кэтрин участилось, сердце стучало так громко, что ей казалось, он слышит его. Но она держалась.

— Что тебе нужно? — наконец выдохнула она.

— Верните меня обратно на «Веселого Роджера»!

Фраза прозвучала как приказ, но в контексте клетки и ее положения была жалкой, детской попыткой сохранить лицо.

Питер Пэн снова рассмеялся, на этот раз откровенно издевательски.

— Ну уж нет! — пропел он, качнув головой.

— Пока твой жалкий папаша и его шайка уродливых пиратов не пообещают мне не мешать завладеть сердцем Гендри... Никогда. Ты никуда не уйдешь отсюда.

Гендри? Кто это? Имя прозвучало в ее голове пустым звуком. Она никогда его не слышала. Ни от отца, ни от пиратов. Это была какая-то новая, безумная игра Питера.

— А я здесь при чем? — голос Кэтрин дрогнул, и она попыталась выровнять его, сделав резче.

— Я знать не знаю, кто такой Гендри!

Это, казалось, задело его. Легкая, игривая маска на его лице сползла, обнажив на мгновение что-то холодное и жестокое, что скрывалось под ней. Его зеленые глаза сузились, брови сошлись. Он не просто рассердился — он вознегодовал, как ребенок, чью самую важную игру вдруг объявили незначительной.

Он резко шагнул к самой решетке, вцепился в прутья своими тонкими, но сильными пальцами. Лицо его приблизилось, и Кэтрин почувствовала исходящее от него странное тепло и тот же растительный, магический запах.

— Слушай, жалкое отродье Крюка, — прошипел он, и в его звонком голосе появились низкие, опасные ноты.

— Пока твой папаша не придет сюда и не поклянется мне жизнью, что не станет мешать мне заполучить сердце Гендри, ты — никуда не уйдешь отсюда! Ты — рычаг. Крючок для Крюка. Поняла? Самая большая слабость этого старикашки. И теперь ты — моя.

Он произнес это с такой неоспоримой, безумной уверенностью, что у Кэтрин перехватило дыхание. «Моя». Это слово повисло в воздухе, тяжелое и зловещее. Это не было похоже на владение человеком. Это было как обладание игрушкой, редкой птичкой в клетке.

Он оттолкнулся от прутьев, выпрямился, снова оглядев ее сверху донизу. Досада исчезла, сменившись удовлетворением хищника, загнавшего дичь в угол.

— Устройся поудобнее, Кэтрин Джонс, — сказал он уже почти весело.

— Добро пожаловать в Лагерь Потерянных. Надеюсь, тебе понравится вид. Он — единственное, что ты будешь видеть довольно долго.

И прежде чем она успела что-то ответить, что-то крикнуть, он шагнул назад. Зеленый дым снова заклубился вокруг него, скрывая его фигуру, поглощая ее. Через секунду дым рассеялся, и на поляне никого не было. Осталась только она, клетка, шелест листьев и всепроникающая, тошнотворная головная боль.

Кэтрин продолжала сидеть, прижавшись к прутьям, еще несколько минут, не в силах пошевелиться. Слова отдавались в ее ушах эхом. Жалкое отродье. Рычаг. Слабость. Моя.

Она медленно обхватила руками колени, прижала их к груди. Дрожь, которую она так тщательно сдерживала, наконец вырвалась наружу, сотрясая все ее тело мелкой, неконтролируемой дрожью. Страх, ярость, беспомощность и дикая, всепоглощающая тоска по знакомому скрипу корабельных досок под ногами смешались в один клубок, застрявший в горле.

Она была пленницей. Питер Пэн, вечный мальчик, заклятый враг ее отца, украл ее, чтобы вынудить Крюка отказаться от чего-то, чего она даже не понимала. От чего-то, связанного с неким Гендри.

Она подняла голову, оглядывая свое новое жилище. Клетка была невысокой, в полный рост в ней нельзя было встать. Пол — голая земля, слегка присыпанная сухими листьями. Ни воды, ни еды. Только она и четыре стены из прутьев.

И тогда ее взгляд упал на то, что она не заметила сразу. В тени, под сенью странных деревьев, стояли фигуры. Неподвижные, молчаливые. Мальчики. Разного возраста, от совсем юных до подростков. Все одетые в самодельную, грубую одежду, с серьезными, замершими лицами. Они смотрели на нее. Молча. Без любопытства, без ненависти. Просто смотрели, как на новый элемент пейзажа, на новое правило в игре, в которую они были вынуждены играть.

Среди них она узнала того, кто ворвался в ее каюту. Высокий, молчаливый парень в капюшоне, теперь снятом. У него было бледное, сосредоточенное лицо и пустой взгляд. Он просто стоял, опираясь на свою дубинку.

Кэтрин отвернулась от них, уткнувшись лицом в колени. Слез не было. Их высушил жар ярости и унижения. Отец был прав. Питер Пэн был чудовищем. Веселым, беззаботным, поющим чудовищем, которое крало детей и играло с судьбами, как с мячиками.

Но теперь чудовище украло ее. И она поклялась себе, тихо, в глубине своего трепещущего от страха сердца, что какой бы слабостью она ни была для отца, она не будет слабой для себя. Она выживет. Она найдет способ. И если Питер Пэн думал, что заполучил себе покорную, запуганную куклу, он жестоко ошибался. Она была дочерью капитана Крюка. И в ее жилах текла не только кровь погибшей матери, но и кровь пирата, который никогда, никогда не сдается.

Она лишь сильнее сжала руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и продолжала смотреть сквозь прутья клетки на враждебный, зеленый мир, который отныне стал ее тюрьмой. Игрушкой вечного мальчика.