Встреча. Осень 1989

Казань, сентябрь 1989

Воздух пахнет мокрым асфальтом, прелыми листьями и обещанием скорой зимы. Казань гудела, как растревоженный улей: бабки с авоськами, мужики у винной полки, молодёжь толклась у нового прилавка с кепками, на которых вышито три оранжевые буквы «USA». На фоне этой серой, озабоченной толпы Вова Адидас и двое его друзей с универсама выглядели как тигры в загоне для овец.

Не то чтобы они выделялись одеждой — обычные треники, куртки-косухи. Выделялось напряжение. Оно висело вокруг них невидимым, липким полем. Они стояли полукругом перед кооперативной палаткой «Фрукты-овощи», где мужик в засаленном фартуке, Жора, мял в руках пачку «Беломора».

— Жорик, мы же по-хорошему, — говорил Кащей, самый головастый из троицы, тонко улыбаясь. — Три процента с оборота. Это не крыша, это инвестиция в твою безопасность. Чтоб никто чужой не пришёл, не поломал.
— Да какой у меня оборот, Кащей... — начал Жора, но Вова, молчавший до этого, сделал едва заметное движение — переложил вес с ноги на ногу. Мужик сразу смолк. В Вове, в его спокойной, почти скучающей позе, в этих усах, что делали его лицо на пять лет старше, было что-то неуловимо убедительное. Не крик, не угроза. Констатация. Он с Афгана вернулся. Он видывал, что пострашнее разборок за ларёк. И всем было понятно — он не будет уговаривать.

Именно в этот момент Вова и поймал на себе тот взгляд.

Из толпы людей вышла девчонка. Невысокая, в простеньком синем пальтишке, русые волосы убраны в небрежный хвост. В руках — сетка с банкой какого-то йогурта. Она шла, потом замедлила шаг, увидев их. И посмотрела. Не быстренько, испуганно отвернулась, как делали все. А остановилась и смотрела прямо на него, Вову. В её глазах не было страха. Там горело негодование. Чистое, почти детское. И презрение. Такое, каким смотрят на что-то неприятное, гадкое, на что наступили в новой обуви.

Эта молчаливая оценка ударила Вову под дых точнее любого кулака. У него внутри всё ёкнуло, потом закипело обидой. Он, которого уважали во дворе, которого побаивались даже свои, для неё — просто гопник, мусор под ногами.

Он не отвел глаз, попытался «надавить» взглядом, как делал всегда. Но она лишь поджала губы, встряхнула головой, будто отгоняя назойливую муху, и пошла дальше, высоко неся свой дефицитный йогурт.

— Ладно, Жора, подумай, — сказал Кащей, хлопая того по плечу. Дело было сделано.

Пацаны двинулись к выходу со двора. Вова шёл последним, зубы стиснуты так, что свело скулы. В голове стучало: «Кто она такая? Шмара интеллигентская...»

И тут он увидел её снова. Она стояла у остановки, копошась в сумке, видимо, ища мелочь на автобус. Действовал он почти на автомате, на отключённом сознании. Подошёл сзади, будто не видя, и прошёл так близко, что плечом задел её.

Девчонка взвизгнула от неожиданности, банка едва не выпала из сетки.

— Эй! — её голос был звонким, без тени испуга, только раздражение. — Осторожнее, Адидас, люди идут!

Мир для Вовы Суворова замер на секунду. Звук машин, гул толпы — всё отступило. В ушах звенела только эта фраза. Осторожнее, Адидас...

Он резко обернулся. Смотрел на неё широко раскрытыми глазами.

— Ты... откуда? — вырвалось у него, голос хриплый от напряжения.

Она уже оправилась, смерила его взглядом с ног до головы. И вдруг... уголки её губ дрогнули. Не в улыбке. В едва уловимом, едком понимании.

— Весь двор знает Адидаса, — сказала она спокойно, почти с деланной скукой. — У моего брата, Ваньки, иконостас из ваших портретов в тетрадке. Ты у него там на хорошем счету. Герой, — в последнем слове послышалась лёгкая, язвительная нотка.

И прежде чем он успел что-то ответить, подошёл её автобус. Она ловко юркнула в открывшиеся двери, даже не оглянувшись.

Вова стоял посреди тротуара, чувствуя себя полным идиотом. Герой. Сказала так, будто это ругательство.

— Вов, ты чего вкопанный? — окликнул его Кащей, уже садящийся в «девятку». — Поехали, дела есть.

— Иду, — буркнул Вова, отряхивая невидимую пыль с рукава.

Но всю дорогу он молчал, глядя в запотевшее стекло.

Перед глазами стояли её глаза — голубые, почти что серые, холодные, полные презрения. И эти дурацкие, русые волосы. И фраза, которая жгла изнутри.

Она его знала. Не как Вову, а как Адидаса. Уличную легенду для пацанов. Грозу кооператоров. А для неё он был просто... персонажем из тетрадки брата-шкетника. Смешным и жалким.

Он с силой сжал кулаки. Это было невыносимо. Так его ещё никто не унижал. Просто одним взглядом. Одной фразой.

«Ладно, светлая... — подумал он, и где-то глубоко внутри, под слоем злости и обиды, шевельнулось что-то новое, азартное. — Посмотрим, как ты будешь смотреть на меня в следующий раз».

Автомобиль рванул вперёд, унося его в мир разборок, общака и жёстких понятий. Но в этом мире теперь появилась крошечная, назойливая трещина. Имя ей было — Алина.