Ананасы в жестяных банках

Выяснить, где она учится, оказалось проще простого. Её брат, тот самый пацаненок с «иконостасом», с гордостью ляпнул всё, как только Вова, сделав вид, что случайно пересекся с ним у гаражей, кивнул и спросил: «Чё, Ванек, сестра не базарит, где ты болтаешься?»

Оказалось — кулинарный техникум на другой стороне района. Не ресторанная школа, а настоящее ремесленное место. Будущие повара, кондитеры, пекари. Вова попытался представить её в огромном колпаке, с тестом на руках, — и не смог, не сходилось. Скорее уж увидел её склонившейся над тонкой карамельной ниткой, аккуратно выводящей узор.

На следующий день он уже караулил у тянущегося забора колледжа. Спрятался за углом будки с газетами, курил, злился на себя. Что он тут забыл? У него дела: нужно было ехать на стрелку с Дом Бытом по поводу спорной автобусной остановки, где их парни торговали сигаретами. А он тут, как дурак, топчет окурки, высматривая какую-то цыфирь.

И вот она вышла. Не одна, с подружками. Смеялась, закинув голову назад. Русые волосы на солнце казались почти медными. Вова инстинктивно отпрянул в тень. Он видел, как к ним подкатили пару парней из колледжа, заговорили. Один, долговязый, в модной куртке-болонье, что-то настойчиво говорил Алине, заглядывая в глаза.

Что-то горячее и неприятное кольнуло Вову под рёбра. Он даже не осознал, как двинулся с места. Прошёл мимо них в метре, не глядя, но его взгляд, тяжёлый и безразличный, скользнул по лицу парня в болонье. И всё. Парень запнулся на полуслове, посмотрел вслед широкой спине в косухе, смутно узнав в ней что-то опасное и дворовое, и поспешно ретировался.

Алина заметила. Заметила и Вову, и реакцию ухажёра. Она нахмурилась, что-то бросила подружкам и быстрым шагом направилась за ним.

— Эй! Адидас! — окликнула она.

Он обернулся, сделав вид, что удивлён. «О, привет».

— Ты за мной следишь? — спросила она прямо, упирая руки в боки. В её голосе был вызов, но страха не было. Было любопытство.

— Я мимо шёл, — буркнул он, избегая её взгляда. — Дела.

— Ага, дела. И случайно мою остановку прошёл, и случайно того Кольку распугали. Он у нас отличник, кстати. Боится, наверное, что ты ему задачку по сопромату не ту решишь.

Вова почувствовал, как уши наливаются жаром. Он привык к уважению, к страху, к лести. К этому стёбу — нет.

— Он тебе... докучал? — выдавил он наконец, глядя куда-то поверх её головы.

— Нет. Но мог бы начать. Спасибо, что не начал, — в её голосе прозвучала насмешка, но вдруг она рассмеялась. Искренне, звонко. — Боже, ты вообще когда-нибудь разговариваешь с девушками? Или только по понятиям объясняешь?

Это было уже слишком. Он нахмурился, сделал шаг вперёд. Она не отступила ни на сантиметр, только подняла подбородок.

— Ты... это... не бойся, — проскрипел он, сам ненавидя скованность в своём голосе.

Алина прищурилась, внимательно рассмотрела его лицо, задержав взгляд на усах. И снова рассмеялась.

— Да я больше твоих усов боюсь! Серьёзно! Они у тебя какие-то... злые. Как у какого-нибудь злодея из индийского кино. Ты их на ночь косичкой не заплетаешь, чтобы не помялись?

Вова остолбенел. Никто. Никто в жизни не смел так говорить о его усах. Они были частью имиджа, признаком мужественности, щитом. А для неё — смешной атрибут злодея из кино. Он открыл рот, чтобы парировать что-то грозное, но в голове была пустота. Только жар в ушах и её смех, который, чёрт возьми, был не злым, а... весёлым.

— Ладно, не дуйся, — махнула она рукой, успокаиваясь. — Пойду, автобус ждёт. И ты иди, дела свои делай. Только усы не распугай по дороге.

И она ушла, оставив его в полном смятении. Он простоял ещё минут пять, тупо глядя ей вслед, пока маршрутка не скрылась за поворотом.

Следующая их встреча была через три дня. Он уже специально подгадал время. Стоял у того же ларька, в руках — не цветы. В руках была увесистая жестяная банка. С золотистыми кольцами и яркой наклейкой. АНАНАСЫ КУСОЧКАМИ.

Алина вышла, увидела его и сразу нахмурилась, но в глазах промелькнуло что-то вроде усталого веселья.

— Опять дела?

— Держи, — он протянул ей банку, почти тыча её в живот.

Она посмотрела на банку, потом на него.

— Что это?
— Ананасы. Не наши, пацаны с юга гонят. Хорошая вещь.
— И зачем мне твои ананасы? — она скрестила руки на груди.
— Ну... — Вова замялся. Он не готовил речь. Для него всё было просто: увидел ценный, дефицитный товар, не только в Казани, а по Советскому Союзу в принципе, взял как часть «дани». Лучшее — девушке. Логика улицы. — Чтобы... не боялась. Усов.

Она снова посмотрела на банку. Молчала. Потом медленно, будто боясь, что это мина, взяла её в руки. Банка была холодной.
— Их же вообще нигде не достать, — тихо сказала она. — За ними очереди...
— Я не в очереди стоял, — честно признался Вова.

Она подняла на него глаза. В них не было уже ни смеха, ни презрения. Была какая-то сложная смесь: недоумение, досада и... капля нежности?
— Ты что, украл?
— Нет! — он возмутился. — Это... с оборота. Честилово. Заработано.

Алина вздохнула. Долгим, усталым вздохом человека, который пытается объяснить что-то ребёнку.
— Вова. Это неправильно.
— Что неправильно? — он искренне не понимал.
— Всё. Эти ананасы. То, как ты их «заработал». Твоя жизнь.

Он нахмурился, чувствуя, как снова злость подкатывает к горлу. Она снова его оценивала. Сверху вниз.
— Моя жизнь меня устраивает.
— Вижу, — она кивнула на банку. — Прям ананасами прёт. Ладно. Спасибо. — И она сунула банку в свою дерматиновую сумку. — Только знай... я их есть не буду. Отнесу в детсад. Или бабушке своей. Чтобы уж точно не пропали.

Он кивнул, не зная, что сказать. Это был не тот результат, на который он рассчитывал. Он ждал улыбки, может, даже благодарности. А получил... непонятно что.

— Мне на маршрутку, — сказала Алина, снова посмотрев на него. Взгляд был пристальным, изучающим. — И перестань за мной ходить. Это... странно.

— А если тот, в болонье, опять приставать будет? — вдруг выпалил он.
— Тогда, может быть, и позвоню тебе, — она иронично улыбнулась. — Если узнаю номер твоего домашнего телефона.

И снова ушла. А он остался, чувствуя себя абсолютным лузером. Он, Адидас, которого боялись, подарил девчонке целую банку ананасов — мечту любой советской семьи! — а она собралась отдать их в детсад. И усы назвала злыми. И сказала, что его жизнь — неправильная.

Он шёл обратно в район, к своим гаражам, к пацанам. Злость понемногу отступала, сменяясь каким-то странным, щемящим чувством. Он впервые за долгое время почувствовал себя не Адидасом, авторитетом Универсама, а просто Вовой. Глупым, неуклюжим парнем, который не знает, как понравиться девушке. И в этом чувстве было что-то горькое и одновременно... освобождающее.

«Ладно, светлая, — подумал он, закуривая. — Погоди. Я ещё не все карты раскрыл». Но теперь в этой мысли было меньше злости и больше упрямого, почти мальчишеского азарта.