Метка

Слухи в их мире расползались быстрее, чем кровь из рассечённой брови. Слух о том, что Адидас размяк, что у него хвост в виде какой-то студентки, дошёл до Дом Быта быстрее, чем Вова успел зашить рану на душе после слов Алины.

Провокацию устроили просто, по-бытовому. На «нейтралке» — возле гаража, где торговали разливным пивом «Жигулёвское». Вову подозвал к себе молодой парнишка, лицо новое, нервное.
— Ты Адидас с Универсама? Мне тебя передать просили.
— Кто? — насторожился Вова, автоматически окидывая взглядом пустырь.
— Да ты сам увидишь. За гаражами.

Это была классическая засада. Идти за гаражи в одиночку — верх идиотизма. Но Вова пошёл. В нём кипела ярость — на себя, на пацанов, Кащея, Демида, на всю эту кривую жизнь. Ему нужна была разрядка. Физическая боль казалась проще душевной.

За гаражами ждали трое. Не мальчишки, а крепкие пацаны с чуждыми шарфами на шеях. У одного в руках болталась отрезок автомобильной приводной цепи, у другого — арматурина, обмотанная изолентой для удобства хвата.

— О, «герой Афгана» пожаловал! — крикнул тот, что с цепью, широко ухмыляясь. — Слышали, ты бабу новую завёл. Интеллигентку. Чай с ней пьёшь, наверное, с лимончиком?

Вова не стал ничего отвечать. Он понял: это не для разговоров. Это для того, чтобы его избить и опустить в глазах всего района. Чтобы показать: Универсам слабеет.

Он успел скинуть куртку, намотав её на левую руку — импровизированный щит, — как первый удар цепи свистнул в воздухе. Вова рванулся вперёд, под прицел, приняв удар намотанной тканью. Куртка смягчила, но боль в предплечье вспыхнула острая, до кости. Он боднул того головой в нос, почувствовав хруск и тут же отпрыгнул от удара арматуры, едва не задевшего висок.

Дальше был ад. Не драка, а уличная резня. Без правил, без чести. Цепь оставляла на теле рваные ссадины, арматура ломала, а не резала. Они били сообща, стараясь зайти сзади. Вова дрался молча, сжав зубы. В ход шло всё: кирпич, подобранный с земли, жёсткий каблук ботинка по колену нападавшего, локти, пальцы, вырывающиеся к глазам. Он чувствовал, как горячая кровь течёт по лицу из рассечённой брови, как ноет сломанное или сильно ушибленное ребро при каждом резком движении.

Он победил. Если это можно было назвать победой. Один лежал, скрючившись, хватая ртом воздух со свистом. Второй уползал, хромая. Третий, тот что с цепью, отступал, держась за окровавленное лицо.

— Передай своим, — хрипел Вова, выпрямляясь с трудом. Каждый вдох отдавался острой болью в боку. — Что Универсам ещё на ходу. И что за моих... — он сделал шаг вперёд, и пацан отпрянул, — отвечать будете вдесятером.

Когда те скрылись, Вова опустился на корточки, склонив голову. Тошнило от боли и адреналина. Он понимал. Это была не победа. Это была метка. Его пометили как цель. И Алину теперь тоже. Чтобы добраться до него, будут бить по ней. Слова Кащея звучали в ушах пророчеством: «Ты делаешь её целью для наших врагов».

---

Он не пошёл в больницу. Пошёл к себе, в квартиру. Добрался с трудом, прижимая руку к боку. В комнате пахло пылью и одиночеством. Этот запах появился здесь с тех пор, как его мама умерла. Он скинул рваную, залитую кровью кофту, подошёл к мутному зеркалу над умывальником. Вид был жуткий: лицо в ссадинах и запёкшейся крови, огромный сине-багровый фонарь под глазом, порез на брови, который следовало бы зашить. И огромный, расплывающийся синяк на рёбрах.

Он сел на кровать, скрипя зубами, и стал нащупывать ребро. Да, одно явно ходило ходуном. Не пробито в лёгкое, слава богу, но дышать было больно.

Вдруг в дверь постучали. Тихо, но настойчиво.

— Вова? Ты там?

Он узнал голос. Сердце упало куда-то в пятки. Алина. Как она узнала? Как нашла?

— Открывай, я знаю, что ты там. Мне Митька из вашего же подъезда сказал, что тебя били.

Вова замер. Не хотел, чтобы она видела его таким. Разбитым, униженным зверем в клетке из собственных ошибок.

— Уходи, — прохрипел он.
— Открой дверь, дурак! Или я буду ломиться, и сбежится весь этаж!

Он потянулся, стиснув зубами стон, и отодвинул щеколду.

Алина втолкнулась в комнату и замерла на пороге.

Её глаза широко раскрылись, впитывая картину разрушения: его лицо, его торс в страшных синяках, кровь на полу. В её глазах не было жалости. Вспыхнул гнев. Чистый, белый, обжигающий.

— Боже мой... — прошептала она. — Что они с тобой сделали?

— Ничего страшного, — буркнул он, отворачиваясь.
— Ничего страшного? — её голос взвился до визга. Она шагнула вперёд и ткнула пальцем в его сторону, не касаясь. — Ты еле стоишь! У тебя ребро сломано, я по глазам вижу! И лицо... Вова, ты себя видишь?!

— Я всё вижу, — огрызнулся он. — Дела такие.
— Какие дела?! Драка за гаражами — это «дела»? — она засмеялась, и этот смех звучал истерично. — Доволен? Теперь ты герой двора? Все пацаны будут рассказывать, как Адидас троих положил? Ты горд?

Каждое её слово било больнее кулаков домбытовских. Он молчал, глядя в пол, чувствуя, как стыд и ярость борются внутри.

— Я же говорила! — продолжала она, и в голосе уже прорывались слёзы, которые она яростно сдерживала. — Ты лезешь в мясорубку! Ты же с войны живой вернулся! Зачем? Ради чего? Ради того, чтобы тебя в конце концов в подворотне зарезали, как бродячую собаку?

Она резко выдохнула, сжала кулаки. Потом подошла к нему, всё ещё не касаясь, и пристально посмотрела на ребро.
— Ты в больницу не пойдёшь. Милиция, вопросы.
— Я знаю, — пробормотал он.
— Вставай, — скомандовала она внезапно твёрдо. — Одевайся. Что-нибудь... чистое. Есть?

Он кивнул на стул, где висела относительно целая фланелевая рубаха. С трудом натянул её.

— Куда? — спросил он.
— У меня дядя фельдшер. Живёт в частном секторе, на Свердловке. Никто не узнает. Он такое сто раз видел. — Она говорила деловито, отрезая всякие возражения. — Только ты у меня по дороге не сваливайся. Иди.

Он повиновался. Шёл за ней по темнеющим улицам, прижимая руку к боку, чувствуя каждый камешек под ногами. Она шла впереди, не оборачиваясь, её прямая спина и светлая голова были для него единственным ориентиром в этом плавающем от боли мире.

Дядя, суровый мужчина лет пятидесяти с руками травматолога, промолчал, увидев Вову. Кивнул племяннице, указал на кушетку.
— Раздевайся. А ты, Алинка, кипяти воду и мочи тряпки.

Полчаса боли, щипков, резких манипуляций. Ребро оказалось треснувшим, а не сломанным насквозь. Дядя туго забинтовал грудную клетку, обработал раны на лице йодом, который жёг как огонь, и зашил бровь двумя аккуратными стежками.
— Жить будешь, — буркнул он на прощание. — Только драться недели три нельзя. Желательно. И спать на спине.

На обратном пути они молчали. Алина шла рядом теперь, поглядывая на него.
— Спасибо, — выдавил наконец Вова.
— Не за что, — отрезала она. Потом остановилась. — Вова. Они из-за меня?
Он резко поднял на неё глаза.
— Нет. Никогда не думай так.
— Но они узнали про меня. И решили, что ты... что ты стал уязвимым.
Он не стал отрицать. Кивнул.
— Всё равно. Это мои проблемы. Не твои.
— Ты втянул меня в свои проблемы, как только начал ходить за мной! — вспыхнула она снова. — Я теперь в твоей войне, понимаешь? Я даже не знаю, кто враг, а кто друг. Я просто знаю, что тебя избивают!

Он посмотрел на её лицо, искажённое болью и страхом, и впервые по-настоящему понял весь ужас своего положения. Он не мог её защитить. Он сам был причиной опасности. «Своих не бросаем». Но как защитить того, кого сам же и подставил под удар?

— Я всё решу, — глухо пообещал он, сам не зная как.
— Как? Ещё одной дракой? — она покачала головой, и в её глазах появилась безнадёжность. — Ладно. Иди домой. Выздоравливай. Только... — она запнулась. — Будь осторожен. Хотя бы ради того, чтобы мне не пришлось опять вести тебя к дяде.

И она ушла, растворившись в вечерней темноте переулка.

Вова стоял один, слушая, как заживает его разбитое тело, и чувствуя, как трещина в его жизни превращается в пропасть. Метку поставили не только на него. Её поставили на них обоих. И следующая атака могла быть направлена уже не на него.