По понятиям

Тёплый октябрь сменился промозглым, слякотным ноябрём. Тоска, которую Вова привык глушать разборками и драками, теперь глушилась мыслями об Алине. Мыслями странными, нестройными. Он ловил себя на том, что по дороге в качалку высматривал в толпе светлую голову. Что отмазывался от вечерних посиделок у гаража с чифиром и «Кино» на магнитофоне, предпочитая бесцельно шататься возле её колледжа в надежде на случайную встречу.

Пацаны заметили. Заметили сразу.

Разговор состоялся в их «штабе» — в подвале заброшенного завода, пахнущем сыростью, махоркой и мужским потом. Гантели валяющиеся на полу, небольшой ринг. Стены были увешаны календарями с полуголыми девками и вырезками из «Спортивной газеты». Кащей, неофициальный головарь их малой группы, сидел на стуле, разбирая и смазывая «перо» — пружинную нунчаку. Молчал. Молчание было хуже крика.

— Вов, подойди, — наконец сказал он, не глядя.

Вова подошёл, чувствуя лёгкое напряжение в плечах. Он знал, о чём будет речь.

— Что с тобой? — спросил Кащей просто, вытирая тряпкой стальную спицу. — Ты последние две недели — не в теме. На стрелке с Дом Бытом в сторонке стоял, будто не твоё дело. Кооператора нового вчера чуть не упустили — ты засмотрелся куда-то, будто пришибленный. Объясни.

— Устал, — буркнул Вова, глядя в сторону, на плакат Цоя. — Голова болит.

— Голова болит... — Кащей усмехнулся беззвучно. — У меня тоже информация болит. Говорят, ты с какой-то цивильной цыфирью вожжаешься. Из стройки. Это правда?

Вова почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он медленно кивнул.

— Да. Есть одна.

Стул рядом скрипнул. Поднялся Демид, здоровый детина с крошечными, подозрительными глазками. Он подошёл вплотную, дыша в лицо Вове перегаром и злостью.

— Ты охуел совсем, Адидас? — прошипел он. — Мы тут кровь за место под солнцем проливаем, а ты с интеллигентками по маршруткам катаешься? Она не из наших! Она тебя в ментовку сдаст при первой же пизде! Или домбытовские через неё к нам подберутся — подкурят, на хвост сядут. Ты слабину даёшь! На всю нашу семью!

Вова не отступил, встретил взгляд Демида.
— Она не сдаст, — твёрдо сказал он. Хотя откуда уверенность?
— А ты откуда знаешь? — вклинился Кащей, всё так же спокойно. — Она живёт в другом мире, Вова. У неё родители, учёба, будущее. У нас — вот это. — Он широким жестом обвёл подвал. — Общак, пацаны, честь. Кодекс у нас один: своих не бросаем. А она — не своя. Она чужак. И пока ты с ней, ты делаешь её целью для наших врагов, а себя — слабым звеном для нас. Понял?

Вова понял. Понял слишком хорошо. Сердце сжалось в комок. Алина стала для него «своей». Её смех, её прямые слова, даже эти дурацкие насмешки над усами — это было настоящее. Единственное настоящее, что у него появилось после Афгана. А для системы, для братвы, для всего этого мира, в котором он жил, она была угрозой. Чужим элементом.

— Решай, — поставил точку Кащей, вставая. — Или она, или Универсам. С нами ты брат, без нас — никто. Станешь изгоем. Петухом. Тебя по всему району опустят. И её зацепит. Тебе это надо?

Они не стали давить дальше. Просто вышли, оставив его одного в промозглом подвале. Слово было сказано. «Понятия» — закон, выше которого нет ничего.

---

На следующий день была запланирована акция. Небольшая, но показательная. Кооператив «Рассвет», торгующий импортными джинсами и кроссовками, стал зазнаваться, задерживал выплаты. Нужно было наехать, показать, кто тут хозяин. Вову поставили в группу. Не как главного, но как физическое подтверждение серьёзности намерений.

Он одевался утром механически: треники, тельник, тёплая куртка. Руки сами затягивали шнурки на тяжёлых ботинках. В голове стоял гул. Гул от слов Кащея: «Своих не бросаем». Алина. Пацаны. Алина. Улица. Круг замкнулся.

Он вышел из подъезда, где его уже ждала «девятка» с Демидом за рулём. Кащей кивнул ему из окна: «Садись, поехали».

И в этот момент он увидел её.

Алина шла с другой стороны улицы, из булочной, с хрустящим батоном в руках. Увидела его. Увидела машину, пацанов.

Её лицо сначала выразило удивление, потом — понимание. Медленное, горькое понимание. Она остановилась.

Вова замер на месте, одной ногой уже в салоне. Их взгляды встретились через мокрую ноябрьскую улицу. В её глазах не было прежнего презрения. Была усталая, страшная ясность.

— Вова, шевелись! — рявкнул Демид из машины.

Но Вова не мог оторвать взгляд. Он видел, как её губы сложились в тонкую, безрадостную линию.

Она не крикнула. Не заплакала. Она просто сказала. Чётко, негромко, но так, что каждое слово долетело сквозь шум моторов и дождь.

— Суворов. А я-то думала, ты с войны вернулся.

Она сделала небольшую паузу, впиваясь в него взглядом.

— А ты, выходит, в другую полез.

И развернулась. И пошла прочь. Не побежала. Пошла ровно, высоко неся голову и этот дурацкий, дешёвый батон.

Слова вошли в него, как раскалённые ножи. «С войны вернулся... в другую полез». Они сожгли всё: и обиду, и злость, и сомнения. Осталась только оголённая, невыносимая правда. Правда, которую он сам от себя скрывал. Он не солдат, не защитник. Он — бандит. И тот свет, который он в ней увидел, он сам сейчас гасил грязью своих «дел».

— ВОВА! — это был уже рёв Кащея.

Вова резко дёрнулся, плюхнулся на сиденье, захлопнул дверь. Машина рванула с места.

— Что она тебе ляпнула? — спросил Кащей, прикуривая.

— Ничего, — пробормотал Вова, глядя в запотевшее стекло, за которым мелькали серые дома. Её фигурки уже не было видно. — Ерунду.

Но внутри всё кричало. Она не просила его остаться. Не умоляла. Она просто констатировала факт. И этот факт был смертным приговором всему, чем он жил. Или тому, кем он пытался стать для неё.

Теперь выбор стоял не между «своими» и «чужой». Теперь выбор стоял между тем, чтобы навсегда остаться в этой мокрой, жестяной банке под названием «жизнь по понятиям», или попытаться вырваться. Зная, что вырваться — значит предать. Зная, что вырваться — может быть, уже поздно.

Он стиснул зубы так, что свело челюсти. Предстоящий наезд вдруг показался ему не делом чести, а грязной, постыдной работой. Но машина уже несла его к месту действия. Обратной дороги не было.

Пока не было.