74. ~Слухи, пудра и нарушенные обещания~

С наступлением весны солнце пригревало уже с самого утра и сквозь окна, покрытые рисовой бумагой, пробивались рассветные лучи. Внутри дома с соломенной крышей было всего две комнаты. Тёплый дым давно впитался в его деревянные стены и стал здесь полноправным жильцом.

— Матушка! — раздался со двора звонкий девичий голос. — Матушка, ты идёшь? Эти двое опять пытаются скормить псу сушёную рыбу!

Не получив ответа, девушка строго посмотрела на брата, за которым, горцуя и пуская слюни, бежала дворняжка. Ставя руки в боки, она обратилась к другому из них:

— Бан Чан-оппа! Ну ты хоть будь умнее. Иди и помоги матушке с едой.

Не успели парни обернуться, когда из дома вышагнула женщина лет сорока с двумя мисками каши в руках.

— А соль положила? — лукаво прищурилась её дочка, Исыль, подбегая ближе.

— Положила, положила. Не шуми.

Мать ловко пристроила посуду на низком столике во дворе и уселась рядом. Пальцы её покрывали мозоли от стирки и другой тяжёлой работы. Но манера держаться и аккуратная улыбка ещё выдавали в той бывшую госпожу.

— А ну, все умылись? — спросила она. — Собаку же трогали!

Коротко кивнув, Чанбин сразу направился к бадейке с водой.

— Ну вот, — вздохнула Исыль, — эта ледышка даже не удосужилась утра доброго тебе пожелать. Опять, кстати.

— А ты не ворчи, — мать легонько шлёпнула её по плечу. — Иди садись, пока каша тёплая.

Девушка громко фыркнула, но послушалась. Уселась на циновку, поджимая под себя ноги, и тут же принялась беспокойно накручивать на палец прядь, выбившуюся из вечно растрёпанной косы. Волосы её были вьющимися и немного пушистыми — прямо как у двоюродного брата.

Когда Бан Чан подошёл к столу, Исыль уже вовсю уплетала свой завтрак.

— Оппа, — позвала она с набитым ртом, — садись быстрее, а то я еле твою еду у Чанбина отбила.

Устроившийся с краю стола Чанбин даже бровью не повёл на это. Он смотрел куда-то вдаль, за пределы хлипенького забора, будто там происходило что-то невероятно важное. Чан по-доброму усмехнулся и сел напротив сестры. Его одежда — чужая, великоватая, подвязанная верёвкой вместо пояса — сидела на нём уже привычно.

Некоторое время за столом раздавался лишь стук деревянных ложек. Но, не выдержав долгой паузы, Исыль вдруг заговорила:

— Матушка, — она отправила в рот ложку жидкой каши. — А ведь вчера тётка Совон опять пыталась сосватать меня за своего сына. Говорит, негоже юной девушке без жениха ходить. А я ей и отвечаю: «Да я бы с радостью! Вот только не за того, у кого зубы чернющие, как у демона».