Сладкая ошибка

Машина свернула на грунтовую дорогу и через несколько сотен метров остановилась на пустой смотровой площадке. Внизу раскинулись огни города, словно рассыпанное ожерелье.

Мартин заглушил двигатель. Тишина, наступившая внезапно, была оглушительной. Он повернулся ко мне, его лицо освещал лишь призрачный свет далеких фонарей.

— Боишься? — тихо спросил он.

— Да, — так же тихо ответила я, не отводя взгляда от огней внизу. — Но не тебя. Себя. Того, что я здесь.

Он кивнул, как будто понимая. — Я тоже боюсь. Каждый день, с тех пор как ты впервые вошла в мою аудиторию.

Это признание заставило меня посмотреть на него. В его глазах не было ни тени насмешки, только уязвимость, которую он так тщательно скрывал.

— Что мы делаем, Мартин? — прошептала я, наконец озвучив вопрос, который висел между нами с самого начала.

— Совершаем ошибку, — он потянулся и провел рукой по моей щеке, на этот раз ладонью. Его прикосновение было теплым и твердым. — Самую прекрасную и безрассудную ошибку в моей жизни.

Он не стал ждать ответа, не стал ничего еще говорить. Он просто наклонился и прижал свои губы к моим. Но на этот раз это не был порыв отчаяния, как вчера. Этот поцелуй был медленным, глубоким, полным осознанного выбора и тоски, которая копилась неделями.

И я ответила ему. Отбросив все "но", все "что, если", все мысли о последствиях. В эту минуту существовали только он, я и огни города внизу, свидетели нашего безумия.

Когда мы наконец разъединились, дыхание сперло. Он прижал лоб к моему, и мы сидели так, слушая, как бьются наши сердца в унисон.

— Я не знаю, что будет завтра, — выдохнул он. — Но сегодня ты здесь со мной. И сегодня этого достаточно.

Я закрыла глаза, позволяя словам утонуть в тишине. Он был прав. Это было безумием. Но впервые за долгое время я чувствовала себя по-настоящему живой.
Он снова поцеловал меня. Медленно, как будто боялся, что я рассыплюсь. Его пальцы запутались в моих волосах, а мои руки сами нашли путь к его шее. В этот момент не было ни прошлого, ни будущего. Только губы, которые говорили то, чего не решались сказать слова.

Когда мы снова смогли дышать, он не отпустил меня, а просто притянул ближе, и я прислушалась к бешеному стуку его сердца.

— Я должен был сказать это вчера. Должен был сказать неделю назад, — его голос был низким, прорывающимся сквозь тишину. — Но я трус, Амалия. Я боялся этого. Боялся себя с тобой.

Он откинулся назад, его глаза искали ответ в моих.

— Ты вошла с опозданием в аудиторию в сентябре, в первых попавшихся вещах,И я понял — всё, конец. Все мои принципы, вся моя осторожность...

Он замолкает, проводя рукой по лицу.

— Я пытался бороться. Думал, это пройдет. Но каждый твой взгляд, каждое твое хамство... Ты свела меня с ума. Эта идиотская шутка — это была моя жалкая попытка отдалиться, сделать тебя менее... совершенной в моих глазах. Но стало только хуже.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В его словах не было красноречия лектора, только сырая, неуклюжая правда.

— Я не прошу ничего. Не жду. Я просто... не могу больше молчать.

Он умолк, давая мне время. Давая выбор.

А потом я сама потянулась к нему. И все, что я не решалась сказать, все смятение и страх, и невероятное, ослепляющее счастье — все это я вложила в свой ответный поцелуй. В прикосновение рук. В тихий шепот, сорвавшийся с губ:

— Я тоже. С самого начала.