Глава 58. Свой подход.
От лица Летти:
С каждым мгновением проведенный рядом с Эмилем, мне становилось всё хуже. Голова кружилась, в глазах всё двоилось, руки, в которых теперь был сомкнуть Эмиль ослабевали.
— Эмиль, прошу, успокойся, — прохрипела я, почти с закрытыми глазами, понимая что если он не успокоится, скоро и меня достигнет учесть Берты.
Эмиль, после того как нашёл мои руки, инстинктивно прижался так сильно, как будто я исчезаю.
— Летти! Не уходи! Останься здесь! Со мной! — Его пальцы вонзились мне в живот. Он так боялся остаться один.
Вспышка черной магии была внезапной, и я, кажется, опешила даже больше, чем сам Эмиль. Он захлебывался в рыданиях, его маленькое тельце сотрясалось от конвульсий, а вокруг него, едва заметные, плясали маленькие черные всполохи. Я крепко прижала его к себе, пытаясь обнять так, чтобы он почувствовал хоть какую-то защиту.
Мой мозг отказывался работать, словно по нему кто-то прошелся тупым топором. Как, черт возьми, успокаивать ребенка, из которого фонтаном бьет... ну, это? В игры сейчас точно не поиграешь. Не до этого.
Я чувствовала себя такой беспомощной, растерянность накатила волной. Я никогда не сталкивалась с такой истерикой, с такой... магией, рвущейся из ребенка.
— Эмиль, — мой голос прозвучал хрипло, едва слышно, — а ты знаешь, как... как котик мурлычет? — Я выдавила из себя первую глупость, что пришла в голову, просто чтобы сказать хоть что-то, прервать его страх. Он продолжал плакать, только сильнее, прижимаясь лицом к моему плечу. — М-может быть, я расскажу тебе сказку? — предложила я, но сама же покачала головой. Сейчас не до сказок.
Его черная магия, пульсирующая с каждым всхлипом, просачивалась сквозь меня, словно ледяной туман. Меня мутило, голова болела так, будто внутри что-то сжималось, и каждая клеточка тела ныла от истощения.
Мой разум, еще минуту назад отчаянно ищущий выход, теперь был как ватный, затуманенный этой жуткой энергией. Ни одна из привычных уловок – ни шутки, ни попытки отвлечь – не приходила в голову.
И тут, сквозь пелену отчаяния и подступающей тошноты, пробилась одна-единственная мысль. Чужая, мягкая, почти неуместная, но она была единственной, что возникла в этой неработающей голове. Я прижала Эмиля еще крепче, чувствуя, как по венам растекается слабость.
— Эмиль... а ты... ты любишь баллады? — Мой голос был таким тонким, таким неуверенным, что я едва узнала его.