I

  Безбожно можно верить слепому народу, который твердит, посмеиваясь в лицо, что любовь глупость, что любовь – жалкая выдумка человечества. Есть только безумцы, которые осмеливаются любить, да и то затем кровью платят за это. Кто верит в любовь – тот дурак, невозможный наивный нахал, который позволил себе обратиться лицом к Юстиции, богине справедливости, встал пред нею на колени и повиновался в рвении признания любви в народе. Но Юстиция молча смотрела на плачущего как девчонка юношу, погладила его сивую макушку мягчайшей ладонью и пустила восвояси, скорбно кланяя головой.
  Народ не верил, народ боролся. Народ страдал. И наконец....
  На ярмарке, посвященной дню Святой Троицы в широком поселении при Петербурге стоял один шум и гам. Господа с Петербурга сами приезжали сюда на дорогих каретах, запряженными сивыми лошадьми. Сельчане вереницей ходили по округе, в церкви. Дети резвились, тоже создавали много шума. Среди изумрудных поясков плакучей берёзы мелькала русая голова сельского юноши. Его руки были закреплены в замочек за спиной, то и дело двигались по позвоночнику от абсолютной незанятности.
  Дом, слегка проходивший на амбар, который красовался на главной улице села, принадлежавший юноше и его семье, был украшен цветами и разноцветными лентами. Всё пестрело цветами наступающего лета, по улице ходил аромат цветущей под стенами дома в самом её конце акации. Люди водили хороводы, а молодому юноше с аристократичными чертами лица было всё это чуждо, он будто не из этого времени, жестокого восемнадцатого века, во времена правления в России Петра Третьего. Он из другой вселенной, как точно это можно заметить. Молодой парень Максим – простой крепостной, как бы это прискорбно не звучало. Его семья такие же крепостные – мать, отец и две сестры. Они тоже где-то в обществе рьяно празднующих святой праздник, а их старший сын тут – под берёзой, вытащил руки из-за льняной рубашки и достав из неоткуда старый, тонкий и короткий карандаш, будто передающийся из поколения в поколение как реликвия, присел под белый ствол берёзки на хризолитовую траву. Макс отличался одной-единственной способностью от всех крестьян, с которыми он жил – он единственный умел писать и читать. И, знать, не просто так... Терпения, друзья. Максим был спасением всего поселения – он учил письму дворовых детишек и писал божественные стихи и прозу. Все население его небольшого села сбегалось, чтобы послушать ангельские песни молодого пленника Терпсихоры.
  Сейчас у юноши было очень прискорбное состояние – он пребывал в невероятном отчаянии – вина этому любовь. Как положено любому парню он нашёл свою музу, но ни разу не крестьянскую девушку, а дочь помещика, которому принадлежало село, в котором жил Макс. Когда она выходила на улицу в час заката, в своём нежно-розовом платье, рубашка которого не имела рукавов, а подол стелился по алмазной, почти черной траве, и когда половина села уже спала, а пастух только загонял коров в загон, Макс выходил в рощу и, обнимая залитую золотым светом березу, смотрел только на неё – на молодую девушку, кожа которой сияет ярче чем Полярная звезда, а кудрявые, черные волосы как смоль стекают по её скульптурным плечам. Максим уже слышал её имя – Оливия, и каждый раз думал, что это на французский манер и будто в отголоске прошлого вспоминал единую фразу: — «Mon amour...».
  Послушав крики крестьянских детей, юноша начал набрасывать в голове фразы, с которых можно начать новый обрывок прозы, и придумав, уже было ткнул карандашом, но перед ним не оказалось листа, его ещё надо было раздобыть.
  Проблему можно было решить – Макс, огибая каждого на дороге, заполненную каретами и людьми, разного социального уровня, подошёл к барской вагонетке, с колесами которой разбирались два молодых юноши, такие же крестьяне, как и Макс.
   — Женя! — прикрикнул шатен, подзывая занятого друга. 
  На его зов отозвался высокий молодой человек с очень задумчивой улыбкой и, простите за резкость, очень глупыми глазами. Он бросил куда-то в сторону петли, которыми крутил деревянный диск и подошёл к другу. В ту же секунду из-под вагонетки вылез ещё один молодой человек, которого зовут Александром, но, как выяснилось, его не зовут, он сам приходит.
   — Какими судьбами? — спросил Женя, схватив с поленницы какое-то тряпье и вытирая им руки.
   — Листка бумаги лишнего нет? — скрутив губы трубочкой, спросил заманчиво Макс.
  Евгений усмехнулся над другом.
   — Конечно, мы же тут как ты, все писатели, — пошутил юноша, — пошли.
  Максим не понял, куда зовет его Женя, поэтому следовал за ним, Саша остался у вагонетки.
   — Не оттяпай себе руки до колена! — выкрикнул напоследок Евгений и скрылся за торцом дома.
  Парни сейчас находились около особняка помещиков, он состоял из двух этажей и единственной примечательной вещью была терасса на втором. Женя, прислонившись спиной к стене как сапер, пошёл вдоль дома и остановился около одного открытого окна. И вдруг до Максима дошло.
   — Ты что? Хочешь выкрасть из барского дома блокнотных листов? — шепотом возмутился Макс.
  Евгений с глупой гримасой на него посмотрел. В его реалиях было нормой стащить бумагу из кабинета самого помещика.
   — Гляньте: какие мы правильные! Он постоянно уходит и оставляет окно открытым. Он эти листочки не считает! — с этими словами парень, удостоверившись, что барина нет в кабинете, всунул руку в открытое окно и аккуратно вытянул из стопки четыре пустых листа, — Держи, писатель, с запасом.
  Макс, согнав с лица пятна возмущения, поблагодарил ловкого товарища и ушёл обратно к своей березке. Теперь потеря восполнена и есть огромное пространство для творчества – именно для изливания своей отстранённой души, внутри которой горит огонь несбыточной, невзаимной любви. Вот, сегодня вечером он снова увидит её – девушку, которой ему не достичь, она не вольная Терпсихора, которая давно преклонилась Максу, а самая настоящая звезда, до которой не достать даже с помощью самой большой и длинной стремянки. Снова увидит как от розовых, позолоченных облаков у неё за спиной вырастут невидимые крылья. Максим так замечтался, что не почувствовал, как затих двор и зазвенели колокола церкви. Все скрылись в дверях колокольни кроме двух пастухов, парочки детей, Жени и Саши около несчастной вагонетки и Макса. Он погрузился в такую меланхолию, которую нельзя описать словами – сердце заколотилось как бешеное, парень будто сошёл с ума и, почувствовав головокружение, посмотрел на небо, прикрытое зелёными веточками берёзы. Максим глубоко вздохнул и, набрав в легкие свежего, пропитанного ароматом акации воздуха, взял карандаш в руки и стал вырисовывать на одном из листов букву за буквой.
  «Солнце не похоже на неё, а только подобает ей, её сияние я чувствую как цветы чувствуют приближение шторма, я преклоняюсь перед ней, не вижу смысла что-то скрывать и ждать, пусть я никогда не смогу стать для неё чем-то хотя бы запоминающимся и важным» — написал Макс в углу листа, максимально экономя место и, применив все художественные способности, положенные ему Богом, выделил место рядом с текстом и нарисовал что-то отдалённо похожее на модернизацию портрета невероятной Оливии.
   — Не-е-ет... — с улыбкой протянул Макс, — Я не смогу передать её великолепие собственной рукой, это смогла сделать природа, а я не настолько гениален, как она.
  День медленно близился к вечеру.