Глава 5. Между светом и тенью

Глава 5. Между светом и тенью
В сувенирной лавке Гриффа время, казалось, превратилось в вязкую, липкую смолу. Сэнди потерял счет минутам. Окна были плотно зашторены, и только узкие полоски утреннего света прорезали полумрак, в котором кружились пылинки. За дверью было тихо, пугающе тихо, но внутри лавки разыгрывалась настоящая битва за жизнь.
Сэнди нашел в каморке чистый лоскут ткани. Он то и дело окунал его в миску с прохладной водой и аккуратно промачивал лоб Леона. Температура парня зашкаливала, его кожа буквально горела, а по лицу градом катился пот.
— Пожалуйста, Леон, ну хоть кусочек печенья... — В сотый раз умоляюще прошептал Сэнди, протягивая руку к вскрытой упаковке. — Тебе нужны силы, чтобы бороться.
Леон лишь слабо качнул головой, даже не открывая глаз. Его губы были сухими и потрескавшимися.
— Нет... вырвет... — Выдохнул он, и этот звук больше походил на предсмертный хрип, чем на человеческую речь.
Видя, что жара не спадает, Сэнди решил действовать решительнее. Он осторожно отодвинул край брошенной рядом толстовки и начал протирать влажной тканью шею Леона, постепенно спускаясь ниже, к ключицам и грудной клетке, стараясь хоть немного охладить измученное тело.
Внезапно горячая, дрожащая ладонь Леона перехватила руку Сэнди. Хватка была слабой, но в ней чувствовалось отчаяние утопающего. Леон открыл глаза. Его зрачки были расширены, а взгляд, обычно острый и хитрый, теперь был подернут туманом лихорадки. Он смотрел прямо на Сэнди, сквозь него, в самую душу.
— Я тебя люблю. — Голос Леона прозвучал резко и отчетливо, разрезая тишину каморки, как скальпель.
Сэнди замер. У него перехватило дыхание, а сердце, казалось, на мгновение просто перестало биться. Он почувствовал, как жар Леона передается ему, и его собственные щеки вспыхнули пунцовым цветом. Зрачки Сэнди сузились от шока.
— Это... это, наверное, влияние яда, Леон. — Забормотал Сэнди, пытаясь высвободить руку, но не решаясь сделать это грубо. — Ты бредишь. У тебя жар, ты сам не понимаешь, что говоришь. Сейчас придут ребята, принесут лекарство, и всё пройдет...
— Я тебя люблю. — Повторил Леон, игнорируя оправдания друга. Влияние токсина Ворона действительно путало его мысли, но оно же сорвало все замки с тех тайн, которые он хранил глубоко внутри. — И каждый раз на арене... я восхищался тобой. Твоей силой, тем, как ты засыпаешь прямо в разгар боя...
Леон судорожно вздохнул, его пальцы чуть сильнее сжали запястье Сэнди.
— Мы с тобой не так часто были вместе... как мне хотелось бы. Но я всегда... всегда любил просто быть рядом. Слушать, как ты дышишь во сне.
Сэнди чувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Он стоял на коленях перед бредящим другом, совершенно не понимая, что делать. Это было слишком резко, слишком честно для того мира, который рушился прямо за стенами лавки. Сэнди всегда считал себя «сонным и бесполезным», и услышать такое от лучшего бойца парка было выше его понимания.
— Леон, пожалуйста, тише... — Прошептал Сэнди, и в его глазах блеснули слезы. — Тебе нельзя так много говорить. Береги силы.
Он не знал, правда ли это или злая шутка яда, который играет с сознанием Леона. Но одно он знал точно: если Леон сейчас умрет, эти слова станут его самым тяжелым бременем до конца жизни.
Это мгновение стало точкой невозврата. В полумраке заброшенной лавки, где каждый шорох за стеной сулил гибель, эти двое создали свой собственный мир, сотканный из боли, жара и оглушительного признания.
Тишина в лавке стала невыносимо густой. Сэнди смотрел в глаза Леона и видел в них то, чего никогда не замечал за пеленой вечной сонливости: там не было привычного азарта охотника или лукавства. Там была обнаженная, кричащая любовь, которую яд вытащил на поверхность, как жемчужину из темных глубин.
Леон продолжал шептать, и его голос, прерывистый от спазмов, резал сердце Сэнди без ножа. Он говорил о том, как боится, что их следующая битва на арене станет последней, как кусал губы, когда видел Сэнди раненым, и как сейчас, чувствуя ледяное дыхание Сириуса за плечом, он больше всего боится не смерти, а того, что не успеет договорить. Что солнце зайдет раньше, чем Сэнди узнает правду.
— Пожалуйста... не уходи... — Выдохнул Леон, и в этом звуке было столько детской беззащитности, что Сэнди почувствовал, как по его собственному лицу покатилась слеза, мгновенно испаряясь на обжигающей коже друга.
Сэнди медленно, почти благоговейно протянул руку. Его ладонь коснулась щеки Леона, горячей, как угли, и скользнула ниже, очерчивая линию подбородка, пока большой палец не замер у самых губ парня. Сэнди всегда прятал свои чувства в складках своих безразмерных одежд, считая, что такому, как он, не место в сердце яркого и стремительного Леона. Но сейчас маски были сорваны.
Леон замер, глядя на Сэнди снизу вверх. Он хотел бы податься вперед, сократить эти несчастные сантиметры, вцепиться в эти губы, чтобы забрать в них остатки своей жизни, но тело предало его, он не мог даже оторвать голову от подушки.
Сэнди всё понял без слов. Он склонился ниже, так что его фиолетовые пряди коснулись лица Леона, создавая интимную завесу от всего остального мира.
— Я тоже... — Прошептал Сэнди, и его дыхание опалило губы Леона. — Я тоже люблю тебя, дурак. Всегда любил.
И он решился. Сэнди приник к его губам мягко, осторожно, словно боялся сломать что то хрупкое. Это прикосновение было пропитано жаром лихорадки и соленым вкусом слез, но в нем было столько искренности, сколько не было во всей их прошлой жизни.
Это не был поцелуй двух бравлеров на арене, это было прощание и обещание одновременно. Леон ответил на него слабым, почти неощутимым движением губ, и на мгновение яд в его венах будто замер, отступив перед чем то более сильным и древним.
В этом поцелуе не было страсти, но было спасение. Они были двумя тенями в гибнущем городе, нашедшими друг друга в самый темный час.
Сэнди отстранился лишь через несколько секунд, когда услышал снаружи отдаленный, нарастающий гул, это была не музыка Сириуса, а топот бегущих ног. Группа была уже на пороге.
— Ты выживешь. — Сэнди прижал свой лоб ко лбу Леона, тяжело дыша. — Слышишь? Теперь ты просто обязан выжить.
Леон не ответил, его глаза медленно закрылись, а на лице застыло выражение странного, болезненного умиротворения. Он сказал то, что должен был, и получил ответ, о котором не смел мечтать. Теперь ход был за Эдгаром и остальными.