Глава 3
Меня похоронили на вершине небольшого холма, рядом с терраформатором. Белый кокон, к которому я, казалось, не имел никакого отношения, медленно опустили в свежевырытую могилу. Стоящие по периметру роботы склонили головы, имитируя минуту скорби, потом могилу засыпали и положили сверху плиту местного базальта, на которой золотыми буквами было выгравировано: «Джон Хиггс». Я ничего не чувствовал. Да и себя ли я похоронил? Вот он я, здесь, в теле робота, а то, что лежит под плитой... Нет, это точно не я. Там нечто мягкое, грязное, начинающее пахнуть. Нечто, бывшее недавно ненадежным сосудом для хранения моего сознания и памяти. Интересно, что станет с моим биомом, который всё ещё живет в моем похороненном теле? Выживут ли бактерии, живущие в кишечнике? Могут они дадут начало новой жизни на планете? Вряд ли. Почва здесь каменистая и сухая. Вот если тело утопить в каком-нибудь местном водоеме, тогда может быть. Но... Его уже похоронили в сухой земле.
Эллис в похоронах не участвовала. Сказала, что ей нужно остаться одной и сидела в одном из помещёний терраформатора. Пару раз я связывался с ней по радио, чтобы убедится, что с ней все в порядке. Некоторое время я сидел рядом с могилой на вершине холма не потому, что скорбел о самом себе ненаглядном, а потому что делать было нечего, и отсюда открывался красивый вид на долину, терраформатор
Когда уже наступила ночь я все же решил нарушить ее одиночество. Эллис, сидела на полу прислонившись к переборке и обняв колени. Снаружи было уже темно, там за стеной поднимая тучи пыли завывал ветер, а внутри было тихо, отсек был ярко освещён лампами, равномерно распределенными по периметру потолка.
— Привет — сказал я — Ты в порядке?
— Да
— У тебя взгляд такой... Как будто тебя что-то беспокоит. Тебе что холодно?
— Нет. Мне не может быть холодно. У меня тело робота. Как и у тебя.
Она помедлила, потом все же добавила:
— Хотя да, немного... неуютно... И знобит немного... Как будто температура...
Я сел рядом и обнял ее за плечи. Несмотря на то, что я видел ее во плоти, раздался стук соприкоснувшихся графопластовых деталей. Эллис чуть отодвинулась.
— Разве нас может знобить? — спросил я.
— Физически нет, но... Психика, сознание помнит... Кое-что... Там, на корабле, я все же была в составе комплекса разных программ, в том числе стабилизирующих, предотвращающих возможную нестабильность психики. Теперь мне немного страшно... Когда я была на корабле, я видела звёзды, через камеры могла наблюдать за всеми отсеками, коридорами и помещёниями корабля. У меня было множество сенсоров, я могла слушать эфир. Я знала, что я большая, размером с корабль, я привыкла... А теперь... Теперь я вдруг стала... маленькой, а все вокруг огромным...
— Малыш, — я постарался вложить в это слово нежность, но вышло оно каким-то пустым - Не бойся, нам же здесь ведь ничего не угрожает. Экспедиция, которая нас здесь оставила, они же ведь всё проверили здесь, на планете. Это обычная пустынная планета. Здесь ничего и никого нет.
— Я знаю... Ты меня не понял. Это не из-за этого. Наверное, это из-за того, что я перестала быть кораблем. Попала в новое непривычное состояние, в новое непривычное место. А ты? Не пожалел ещё, что перестал быть человеком?
Жизнь в теле робота оказалась пресной. Состояние такое, как будто только что закончил долгую медитацию. Если раньше каждый орган, каждая мышца, бомбардировали мозг сообщениями о своем состоянии, то теперь в сознании поселилась холодная тишина. Человеческое тело управляется гормонами. Теперь гормонов не было. Куда-то исчезли сильные эмоции, остались только тонкие, трудноуловимые тени чувств. Кроме того, я лишился базовых человеческих потребностей. Мне теперь не нужно было есть, спать, ходить в туалет. Оказалось, что мы, люди, фактически живём от одного удовольствия до другого. От завтрака к полднику, от полдника к обеду, от обеда к ужину... Ночью с удовольствием ложимся спать, а утром, хоть и нехотя, просыпаемся, но впереди нас ждёт новый день. Каждое из этих событий дня — это маленькое удовольствие, которые мы в обычной жизни перестаем замечать. Кроме того, каждый раз, ложась спать, мы получаем небольшую передышку от непрерывного процесса, называющегося жизнью. А теперь ничего этого нет. Мне даже все равно, в какой позе я нахожусь. Стоять я могу теперь тысячелетиями, совершенно не уставая. Могу застыть в любой позе. Желательно в той, которой мне удобно держать равновесие. Хотя, все же по привычке иногда хочется лечь или сесть, исполняя требование ненужного теперь рефлекса. И все же, как быть, когда тебе ничего не нужно? Как жить? Ведь жизнь человеческая — это движение от одной цели к другой, от одного желания к другому. А желания эти, по большому счету — это желания тела. И не важно, достигаем ли мы этих целей их или нет. По крайней мере, стремимся... И в этом стремлении вся наша жизнь.
— Не знаю пока. Знаешь, ощущение такое, как будто душа... пересохла... Но мы наконец-то вместе.
Я попытался обнять ее другой рукой, пытаясь положить ее голову себе на плечо, но Эллис не поддалась.
— Как ты ко мне относишься? — спросила она — Ты меня любил? Тогда.
— Да.
— Что ты чувствовал тогда?
— Ты хочешь, чтобы я описал свои тогдашние ощущения?
— Да
— Зачем?
— Я столько времени живу без человеческого тела, без сильных человеческих эмоций. Расскажи, как это было, когда ты меня встретил. Мы никогда не говорили об этом.
— Ну... Ты такая красивая была тогда... Вот как сейчас. Высокая, стройная. Длинные волосы, большие глаза... У меня, помню, постепенно в груди появилось тепло. Оно мне как будто мешало дышать... Зачем мне это теперь описывать? Как-то глупо...
— А сейчас?
— Я и сейчас... — начал я неуверенно.
— Ты не можешь любить меня, если у тебя нет гормонов
— А что, любовь — это только гормоны? Вот смотрю на тебя, ты такая красивая, как тогда, в тот день...
— А сейчас? — она сделала паузу, по-видимому, выключая трансляцию своего образа — А теперь?
Там, где за мгновение до этого сидела Эллис, я увидел обычного стандартного робота, предназначенного для планетарных работ.
— А сейчас, сейчас, ты меня любишь? — спросила она.
Хотя голос ее оставался спокойным, похоже, женщина даже в теле робота способна закатывать истерики.
— Эллис!
— А теперь?
На месте робота появилась пожилая полная женщина, сидящая в кресле-каталке. Это, по-видимому, была старая Эллис. У нее были седые волосы, неподвижный взгляд вбок.
— Ну как? Любишь?
— Зачем ты это делаешь, Эллис?
— Я не хочу, чтобы ты разбрасывался словами о любви. Я хочу понять наши отношения. Хочу понять, кто мы теперь друг к другу.
— Я разбрасываюсь словами?!
— Разве нет?
— Эллис, я помню свое отношение к тебе. Я помню тебя тогда, помню, какой ты была... Теперь опять вижу тебя молодой и такой красивой, как тогда... Что я должен, по-твоему, сказать?
— Ты должен говорить только то, что ты действительно чувствуешь.
Я прислушался к себе. Эллис всё-таки была права. Что-то действительно изменилось, с тех пор как я расстался со своим биологическим телом. Я действительно видел красоту образа Эллис, но... Было это так... Как будто пьешь безалкогольное вино. И дело не в том, что не пьянит, дело в том, что в нем нет алкоголя, который так приятно обжигает.
— Знаешь, хочешь верь, хочешь нет. За все эти годы очень мало было дней, когда я не помнил о тебе. Вспоминал почти каждый день. Конечно, у меня были женщины. Да, я влюблялся, и меня любили... Но твой образ был всегда во мне. Я не говорю, что, вспоминая тебя, я умирал от горя. Нет, я не хочу тебе врать...
Мы помолчали. Эллис убрала трансляцию пожилой женщины в инвалидной коляске. Я опять видел перед собой робота.
— И ещё, знаешь, Эллис, такие вопросы типа «любишь-не любишь» женщине имеет смысл задавать тогда, когда она допускает возможность того, что ее доверчивостью, слабостью могут воспользоваться. А в нашем с тобой случае, как я могу тобой воспользоваться? По большому счету мне от тебя ничего не нужно. Просто быть вместе, попытаться быть счастливыми, как не смогли быть счастливыми тогда, в юности.
И, не дожидаясь ответа, добавил:
— По-моему, ты сильно переживаешь, нервничаешь.
— Роботы не нервничают.
— Ну и хорошо!
Я встал, подошёл к противоположной стенке и развернулся. Спина у меня чесалась нестерпимо. Я попытался потереться о шпангоут. Раздался металлический скрежет. Тоненькая внутренняя переборка задрожала. Эллис подняла на меня взгляд.
— Извини. Спина чешется.
— Помогло?
— Нет
— Это фантомный зуд. Ещё могут быть фантомные боли. Если раньше у тебя что-то болело. Пройдет через какое-то время.
— А фантомный голод может быть? Меня иногда тянет пожевать что-нибудь.
— Все может быть. Это просто привычка.
Я опять сел рядом.
— Интересно, почему ты не задумывалась о наших отношениях, прежде чем мы решились на побег? Может, сначала нужно было выяснить отношения, а потом уже?...
— Потому что наши отношения зависят от того, кем мы являемся. От того, кем мы стали. А мы тогда были ещё другими.
— Да, наверное...
Мы помолчали. Потом я сказал:
— Пойдем, я тебе хорошее место покажу.
— Куда?
— Пойдем-пойдем.
Я встал и протянул ей руку, приглашая подняться.
Она взяла мою руку и встала напротив. Я ждал. Она помедлила и включила трансляцию своего образа юной Элис. Скорее всего, будь я человеком, я бы ее сейчас поцеловал. Я притянул ее к себе и со лёгким стуком коснулся своим подбородком ее лба.
— Я поцеловал тебя в лоб, — пояснил я, хотя ничего не почувствовал от этого «поцелуя».
Кажется, из всех человеческих чувств во мне осталось только чувство красоты.
— Я поняла. Спасибо.
На лифте мы поднялись на самый последний уровень башни терраформатора. Оттуда по стремянке пришлось лезть вверх ещё метров десять, прежде чем мы, открыв люк вылезли на круглую площадку на самом верху башни.
Ветер, преимущественно состоящий из углекислоты, на высоте двух ста метров неистовствовал. Не будь мы двести пятьдесят килограммов каждый, нас бы давно снесло с этой площадки. Температурный датчик в верхнем левом углу поля зрения показывал минус 20 градусов по Цельсию. Как хорошо, что я не чувствую холода.
Здесь, на высоте, воздух был прозрачным. Вокруг было темно. Только вдалеке, справа и слева мерно включались и выключались габаритные огни соседних башен.
— Пойдем
Я взял ее за руку и потянул к центру площадки.
— Ложись, — сказал я и лег сам
Она легла рядом. Теперь в поле зрения попадало только небо, полное звёзд. Весь мир вокруг исчез.
— Я тебе обещал прогулку среди звезд, помнишь?
— Спасибо, Джон, — тихо сказала она
— Я подумал, этот вид тебе будет более привычным.
— Спасибо.
Время от времени, сгорая в атмосфере, по темному небу пролетали метеориты. Насколько долгий путь проделали они, прежде чем пеплом развеяться в атмосфере планеты? Обломками каких неведомых миров они были? Мы с Эллис тоже были подобны этим обломкам, сошедшими на поверхность этой планеты, странниками из чужого мира.
Звёзды молча подмигивали нам. Если бы мы были бы людьми, мы бы, наверное, заснули бы в обнимку, насмотревшись на звёзды. Но мы больше не были людьми.
***
Ночью я рассказал Эллис про свою жизнь после нашей встречи, в том числе и про то, как, будучи уже студентом космошколы, писал ей, пытался дозвониться. И как потом меня вдруг неприятно осенила мысль: кому нужен обреченный космонавт? Кто будет ждать пропавшего во времени? Услышав это, Эллис задумчиво помотала головой.
— Я ж говорила, я не отвечала, потому что после того, как ты уехал, мне объявили диагноз, прогноз. Фактически сказали, что я обречена на жалкое существование в кресле-каталке. И я не стала отвечать на твои письма и звонки.
— Представляю, через что ты прошла.
— Не представляешь...
— Действительно, — подумал я, — не представляю.
Мы помолчали, потом я сказал:
— Извини...
— Ничего. Нам надо решить, как мы будем проводить время. У нас с тобой его уйма. А дел почти никаких. Я боюсь, нам здесь быстро станет скучно.
— Ты говорила, у нас есть культурный архив.
— Да, там много литературы, если читать традиционным способом, а не загружать в память напрямик, хватит надолго. Ещё много фильмов, интерактивных сериалов, в которых мы можем пожить. Но это если станет совсем скучно.
— Да, действительно, было бы странным жить здесь и заниматься целыми днями чтением книг.
— Мне кажется, пока есть возможность, нам хорошо бы найти какое-нибудь активное занятие. Может, займемся исследованием планеты?
Я сел.
— Как? У нас нет ни вездехода, ни флаера.
— А зачем? Вездеход и флаер нужны людям, потому что они устают, а мы...
— Да, ты права. Нам даже собираться в поход не нужно. Клёво!
— И даже не надо ждать восхода солнца, вернее местной звёзды.
— Это да, но... Честно говоря, хотелось бы начать наш поход всё-таки в светлое время суток.
— Космонавт боится темноты? У нас же есть режим инфракрасного видения.
— Нет, не боюсь, просто привычка. Во-первых, неуютно бродить в темноте даже если ничего не угрожает. Во-вторых, для начала хочется полюбоваться на красоту местных пейзажей в обычном, видимом диапазоне.
— Согласна. Спешить нам действительно некуда. А восход будет через полтора часа.
— Откуда ты знаешь?
— Ты в своем меню разобрался?
— Нет ещё
Я был техником на корабле, я был знаком с конструкцией роботов, которые мы использовали на планетах, я знал, что у роботов есть внутреннее меню, но его я никогда не видел. Для обслуживания использовалось другое меню.
— У тебя в поле зрения информация отображается, видишь?
— Да
В поле моего зрения я видел бесполезную на первый взгляд информацию. Температура, расстояние до предметов, планетарное и корабельное время.
— Видишь, в левом верхнем углу маленькая точка.
— Да
— Нажми на нее.
— Как? Чем?
— Представь, что нажимаешь на эту точку.
Я попробовал. Поверх основного изображения наложилась полупрозрачная сетка меню. Влажность, давление, стороны света, выбор радиочастот для связи и управления, управление освещёнием, а также несколько камер. Видимый, инфракрасный и ультрафиолет. Я попереключал между камерами. Был ещё лидар, с помощью которого можно было отсканировать любой предмет для последующей 3д печати. Здесь же в меню оказалось время восхода и заката, звёзды и местных лун.
— Мне нравится быть роботом, — сказал я
— Я рада, что ты не жалеешь о принятом решении.
Наступившее утро не принесло нам ни бодрости, ни свежести, ибо роботы одинаково бодры и свежи, что днём, что ночью. Все, что нам надо было сделать для организации похода, это выбрать направление движения. Когда взошло местное солнце, я взял со склада болт и подбросил вверх. Мы решили, что пойдем в том направлении, в котором будет лежать упавший болт. Подбросил на метров эдак на пятьдесят. Вернее, сорок девять метров шестьсот семьдесят два миллиметра от моей подошвы до центра тяжести болта в наивысшей точке траектории. Болт упал резьбой на юго-восток.
— Странный у нас поход, правда? — спросил я когда мы поднимались по склону холма. Нам даже собираться не пришлось. Мы с собой ничего не взяли. Нам не нужно ни провизии, ни воды, ни вещёй каких-нибудь теплых, ни палатки. Вообще ничего.
— Разве это плохо?
— Это здорово — путешествовать налегке. Но... Странно и необычно. Все время как будто чего-то не хватает.
Она заглянула мне в глаза и сказала:
— Теперь твоё тело не будет мешать чувствовать красоту, понимаешь?
— Разве оно мне раньше мешало?
— Сколько мы уже прошли от нашего терраформатора? Пятнадцать километров? Вот если бы ты был бы человеком, ты бы сейчас валился бы с ног от усталости. У тебя бы ныло колено и болела бы поясница. Ты бы хотел есть, пить и дрожал бы от холода. Все эти вопли твоего тела заглушали бы ощущения, которые ты мог бы получить от окружающей нас красоты.
— Ночью тебя знобило. А моя спина ещё чешется. Правда теперь меньше. И иногда мне хочется пожевать чего-нибудь вкусненького. Выпить пива или на худой конец апельсинового сока.
— Да, я знаю, все это пройдет.
— А если нет?
— Вообще-то эти вещи можно эмулировать, но зачем? Ты только освободился от рабства.
Мы помолчали, потом я сказал:
— Жаль только, что мы теперь лишились другого.
— Можем заняться этим виртуально. Когда-нибудь. Потом. Но повторюсь, зачем?
— Как зачем? — удивился я.
— Можно подумать ты умираешь из-за страсти ко мне. К моим бронированным бедренным накладкам и рифленым грудным пластинам.
Я окинул ее взглядом. Она выглядела предельно серьезно и даже не смотрела на меня.
— Я их сейчас не вижу. Я вижу очень красивую, стройную молодую девушку. Только не надо выключать трансляцию своего аватара, — торопливо добавил я.
— Боишься? — спросила она.
В этой фразе не было и тени шутки или игривости.
— Нет, просто. Пожалей мою психику. Ты единственное человеческое, что есть на этой планете. Да и вообще в радиусе нескольких сотен триллионов километров.
Наш поход казался бесконечным. Когда у тебя нет определенной цели и потребностей, и вообще никаких дел и обязанностей, путешествие может затянуться на неопределенное время.
Мы не знали, куда мы шли, что мы искали. Холмы, пески, русла высохших когда-то рек. Возможно, где-то глубоко в душе мы надеялись найти что-то? Нечто таинственное? Свидетельство былой жизни на этой планете? Артефакты давних посещёний кем-то? Может, странную непохожую ни на что жизнь? Изо дня в день мы шли на юго-восток, без цели, без надежды, планета все также безмолвно, безропотно крутилась вокруг своей звезды, которое каждое утро поднималось на востоке, наблюдало за каждым нашим шагом и опускалось ночью на западе.
— Какой во всем этом смысл? — спросил я.
— В чем?
— В этом во всем, — я развел руками, пытаясь жестом охватить весь пейзаж вокруг. Эта система не родила. И таких мертвых систем мириады!
— А где этот смысл есть? Что значит не родила?
— Ну, на Земле. Земля породила жизнь, нас, в этом ее смысл существования. Наверное.
Она не ответила. Некоторое время мы шли молча. Потом я остановился и присел на корточки. Коснулся земли ладонью. Песок, мелкие камешки. Эллис стояла рядом, смотрела на меня. Ветер трепал ее волосы. Никто. Никогда. До нас. Здесь. Не был. Не ходил, не трогал эти камни, не дышал этом углекислым газом. Не смотрел на открывающийся с вершины этого холма вид. Зачем? Зачем все это? Эти скалы, это слегка оранжевое небо. Здесь красиво. «Но что есть красота Мира без созерцателя, способного понять, почувствовать эту красоту, — подумал я, — Не будь нас здесь, кто бы оценил эту красоту вокруг? Кто бы почувствовал ее? Хотя, может величие красоты Мира в том, что эта красота была, есть и будет вне зависимости от созерцателя?» Солнце было в зените. Мелкий песок, зачерпнутый в мой механический кулак, просачивался сквозь пальцы и ветер уносил его куда-то вдаль.
— Не все в мире должно иметь смысл и предназначение, — сказала Эллис.
— Я не понимаю. Столько планет, звёзд и нигде ничего, никаких признаков жизни. Нигде.
— Во всем мире есть только одна красота, — непонятно сказала Эллис.
Помолчав, добавила:
— Человеческое бытие ограничено во времени, поэтому людям так важно прожить жизнь, получить от нее удовольствие, удовлетворение. Им хочется знать, что они использовали все имеющиеся возможности прежде, чем все закончится. Нигде не проиграли. По крайней мере, пытаются использовать все шансы, выпадающие на их долю. Им кажется, что в их жизни есть смысл, если она успешна. Если по жизни человеку плохо, он начинает искать смысл страданий. Выдумывает всякие мистическо-религиозные теории. Что самое плохое, это то, что эти теории основаны на человеческой логике! А кто сказал, что вселенная устроена в соответствии с человеческой логикой? В отличие от человека, человеческого сознания, если сознание способно существовать неограниченное количество времени, оно, может быть, выше таких понятий, как смысл жизни. Таким образом, смысл существования — это слишком человеческое понятие. А мы с тобой больше не люди. Так что привыкай.
— Что и требовалось доказать... — пробормотал я, а про себя подумал: «Это ведь не молоденькая девушка сейчас с тобой говорит, а взрослая, очень умная женщина». Я вспомнил ее изображение в кресле.
Обычно мы шли светлое время суток, а на ночь устраивали привал. По старой человеческой привычке на привале мы ложились на землю, хотя в этом совершенно не было необходимости. Наши механические тела позволяли нам при минусовых температурах лежать на голой земле, смотреть в темное небо, и не обращать внимание на то, что ветер покрывает наши тела одеялом из песка и снега. Однажды за ночь нас засыпало так, что утром из песка торчали только головы. Но нам все было нипочём. Мы приглушали звуки микрофонов, чтобы не слышать завывание ветра, и смотрели какой-нибудь фильм, а потом обсуждали происходящие там события. В какой-то мере просмотр фильмов и чтение книг заменяли нам сон, приносили нам хоть какое-то отвлечение от однообразности нашего бытия.
— Эллис, что ты ищешь здесь, в этой пустыне? — спросил ее я однажды.
— Я ищу, я вижу, я впитываю в себя красоту.
Видя невысказанный на моем лице вопрос, продолжила:
— Раньше мы не были свободными. Я была прикована к креслу, и мы оба были прикованы к своим телам. Потребности тела не давали на возможности быть там, где мы хотим, когда мы этого хотим и самое главное, сколько хотим. Будь ты человеком, ты бы вряд ли вышел бы на этой планете на ночную прогулку без особой надобности. Например, чтобы полюбоваться на восход луны. Если бы и вышел бы, тебе пришлось бы пыхтя, кряхтя, надеть скрипящий при каждом движении скафандр. Какое после этого удовольствие от созерцания лун? А сейчас тебя можно забросить хоть в открытый космос. Тебе будет все нипочём.
— А зачем тебе...? Я хочу сказать, что...
Черт! Как ни скажешь словами, хрень получается. Но Эллис поняла.
— Созерцая красоту моря, можно понять его бытие. Созерцая красоту гор, можно понять бытие гор. Может на это уйдет тысяча лет созерцания, все равно. Неважно. Поняв бытие моря, можно стать им. Поняв бытие облака, можно стать облаком. Если тебя будет наполнять чувство красоты, у тебя не возникнет желания задаваться вопросом о смысле существования. Обрати внимание. Картины художников абстракционистов, которые могут вызывать недоумение у зрителей. Они, зрители, начинают задаваться вопросами «а что здесь нарисовано?», «а что хотел этим сказать автор?» и так далее. Но эти вопросы возникают у зрителя только тогда, когда он не видит красоту произведения. Если зритель видит красоту картины, он уже не задаётся поиском смысла произведения. По крайней мере, эти вопросы становятся второстепенными.
Я хотел спросить, как это, поняв бытие облака, можно стать облаком, но промолчал. Она изучающе смотрела на меня, а потом сказала:
— Вот ты говоришь любовь... А ведь красота — чувство красоты много тоньше.
— Я разве что-то говорил о любви?
— Мне кажется, для тебя это важно.
— А тебе нет?
— Мне кажется, я переросла эту потребность... Зачем тебе эта любовь?
— Разве ты не помнишь, как это восхитительно, когда тебя любят? Когда любишь ты?
Она промолчала. Я тоже некоторое время молчал. Потом все же добавил:
— Когда любят, на тебя смотрят с восхищением. Приятно же, когда в глазах другого ты видишь подтверждение того, что ты прекрасен. Значим, нужен. Когда любят — прощают. Самая сильная — любовь, материнская. Она способна простить многое. А нам хочется, чтобы нам прощали наше несовершенство, прощали наши проступки. И ещё, когда любишь, осознаешь, что обладаешь красотой и совершенством.
После этого разговора некоторое время мы шли молча. «Бедная Эллис, — думал я, — Кем же ты стала и кем становлюсь теперь я».
Хоть мы сначала и решили двигаться на юго-восток, время от времени мы все же отклонялись от основного направления, если видели что-то интересное в стороне. То скалы интересной формы встретятся где-то к северу от нас, то грязевой вулкан, плюющийся горячей жижей южнее привлекал наше внимание. Так или иначе, наша маленькая экспедиция медленно, но верно, продвигалась на юго-восток. Это, наверное, была самая скучная экспедиция на свете. Похожие друг на друга дни и ночи сменяли друг друга. Ничего не происходило и до сих пор нами не было найдено ничего особо интересного. Иногда я начинал копать под какой-нибудь скалой. Где-то в глубине души я надеялся найти хоть какой-нибудь артефакт, хоть какое-нибудь свидетельство чего-то. Даже уже не важно чего. Но ничего интересного или необычного не находилось. Если бы не моя стабилизировавшаяся из-за отсутствия гормонов психика, я бы, наверное, давно сошел бы с ума от однообразия. Холмы, овраги, камни, скалы, песок. В тех или иных сочетаниях они появлялись из-за горизонта и исчезали за горизонтом по мере нашего продвижения. Время от времени мы останавливались, застывали и пытались почувствовать, зарядиться красотой того или места. В такие моменты Эллис оборачивалась, молча смотрела на меня сияющими глазами. Наверное, так аккумулятор заряжается электричеством так и мы заряжались красотой. По крайней мере я пытался. Ветер. Наверное, ветер был единственным, более или менее кажущимся живым обитателем этой планеты. Он носился то с юга на запад, то с востока на юг, он поднимал облака пыли, закручивал смерчи, как скульптор, терпеливо обтачивал скалы превращая их в абстрактные фигуры, а иногда, как котенок, ласково тёрся о ноги короткими, мягкими порывами. И только небо непрестанно и безучастно наблюдало за нами. Иногда я вдруг вспоминал, что давно не ел и что вообще, есть такая вещь как прием пищи. Как это здорово, например отломить кусок ароматного, свежеиспеченного хлеба, макнуть его в блюдо с тушеным мясом, захватить попутно кусочек картошки и жареного лука и отправить все это в рот, прожевать, проглотить, сделать вдогонку глоток прохладного пива или вина из запотевшего стакана. В такие моменты мне казалось, что я заперт в каком-то железном футляре и что стоит снять его, я смогу поесть, почувствовать вкус предметов, ощутить порывы ветра. Коснуться Эллис, почувствовать упругость ее кожи... Но снять футляр было уже невозможно. К счастью, такие порывы случались все реже и реже. Чем дальше мы шли, тем менее эмоциональными мы становились. Во мне умирали грубые человеческие эмоции: смех, печаль, гнев. Их место иногда занимало слабое чувство красоты. Оно либо было, либо внутри было пусто. Мы оба стали молчаливее, особенно Эллис. Зато глаза ее и взгляды становились все выразительнее и выразительнее. Казалось, она пытается говорить глазами. С ней явно что-то происходило, но что я не знал. Может быть, ей удавалось почувствовать и впитать больше красоты, чем мне? Иногда я спрашивал себя, стоила ли вся эта затея чего-то? Ведь оказалось, что эмоционально жизнь в теле робота без гормонов довольно скудна. И если раньше я думал, что жизнь моя человеческая бесперспективна, то теперь обязательный смертельный исход в ней казался даже привлекательным. Но ведь я не мог тогда, на корабле не отдать самого себя Эллис! Она так ждала нашу встречу, и я не смог бы лишить ее надежды. Я напоминал себе, что всю свою жизнь Эллис провела в инвалидном кресле, потом была вообще без тела, там, на корабле. И для нее эта возможность обрести сильное тело, пусть даже нечеловеческое, было очень важно. И как ее друг, я должен был быть рядом. Однажды мы оказались в предгорьях какого-то безымянного горного массива. Судя по имеющимся данным, здесь находилась самая высокая гора планеты. Мы знали, что даже наших технических возможностей не хватит для того, чтобы подняться на ее вершину. У нас не было для этого соответствующего оборудования, но все же решили идти по направлению к пику, поднимаясь вверх, пока сможем. К ночи нам удалось подняться на один из холмов. Взобравшись, я переключил камеру с ночного видения на обычный. Хотелось полюбоваться на открывающийся отсюда вид в нормальном, привычном человеку диапазоне. Впереди, справа и сзади лежала долина, из которой мы пришли. Взошедшая из-за спины луна заливала все ярким желтоватым светом. Слева начинался подъем на следующую, более высокую гору, на которую мы собирались подняться после ночного привала. Эллис, казалось, была заворожена открывшимся отсюда видом. А я вдруг очень сильно почувствовал наше с Эллис одиночество. Что мы здесь делаем? Куда идём, к чему стремимся? Чем все это закончится?
— Совсем мы здесь одни, — сказал я — И никого у нас с тобой нет...
Она никак не отреагировала на мои слова.
— Почему ты все время молчишь? Ты в порядке?
Она посмотрела на меня, прямо в глаза и кивнула. Глаза ее сияли. Видимо, какое-то светлое чувство переполняло ее в этот момент. А может, она сошла с ума? Я вдруг осознал, как много выпало на ее долю. Сначала болезнь, потом она была управляющим сознанием межзвездного корабля, теперь вот вселилась в тело робота. Могли бы все эти трансформации спровоцировать умопомрачение, сумасшествие? Я не знал. Что делать в таких случаях я тоже не знал. История робототехники не знала случаев шизофрении у роботов. Иногда, достаточно редко, возникали проблемы с искусственным интеллектом у роботов и обычно в таких случаях их отключали и оправляли на техобслуживание. Я же не мог взять и отключить Эллис.
— Что с нами будет? — невольно сказал я.
Она не ответила.
— Мы одни здесь! Понимаешь? Ты чувствуешь это?
Она как-то неестественно повернула ко мне голову и посмотрела, как мне показалось оценивающе. Как будто заглянула мне в душу. Выглядело это и жутковато, как будто ее голова могла поворачиваться на все триста шестьдесят градусов. Опять стала смотреть в долину.
— Эллис? Что-то она, видимо ожидала увидеть во мне и кажется, не увидела.
— Нас всегда одни, — непонятно сказала она.
Что она имела в виду?
— Ты не одна, я с тобой. Но нас только двое.
Что-то изменилось. Я вдруг почувствовал это. Что-то пропало, остановилось и исчезло безвозвратно. Ветер больше не трепал ее волосы... Ветер был, а волосы Эллис застыли, как на стоп-кадре. Моя несуществующая кожа покрылась пупырышками.
— Эллис?!
Она не ответила, не шелохнулась.
— Эллис, ты меня слышишь?
Она молчала. Я встал перед ней, заслонив собою вид на долину, посмотрел в глаза. Ее улыбка, застрявшая на ее лице и превратившаяся в страшный оскал, ее невидящие глаза смотрели сквозь меня в пустынную, холодную, ночь. Безжалостная планета. Безжалостная холодная ночь. Звёзды светят так же, как и прежде. Им все равно. Планета, переваливаясь с боку на бок, все также катится вдоль невидимой нити орбиты. Все везде, как и прежде. А вот Эллис больше нет. Транслируемый виртуальный образ Эллис вдруг стал тускнеть, стал прозрачным. Сквозь него стало видно силуэт обычного человекоподобного робота, предназначенного для планетарных работ. Что делает человек, оказывая первую помощь другому человеку? Бьёт по щекам? Трясет за плечи? Укладывает на левый бок и вызывает неотложку? Делает искусственное дыхание и непрямой массаж сердца? Все это здесь неприменимо. Но все же. Может, я ошибаюсь? Я стал вызывать Эллис по радио. Может, отказала механика и Эллис все ещё жива? Может, просто закупорена в отказавшей оболочке? Я попробовал несколько частот. Ничего. Только потрескивание эфира. Я должен что-то сделать. Но у меня не было даже отвертки, чтобы вскрыть панель и добраться до диагностического экрана, который был на спине у каждого робота. Мы вроде были так довольны своей неуязвимостью и горды тем, что для похода нам ничего не нужно... Я посмотрел на карту. Ближайшая башня терраформатора находится в двадцати километрах от нас. Там должно быть оборудование для диагностики и починки.
— Эллис... — сказал я — Если ты меня слышишь... Я отнесу тебя на базу и попытаюсь помочь.
Никакой реакции.
— Если ты меня слышишь, подай хоть какой-нибудь знак. Я на первой частоте. Опять ничего. Я произвел визуальный осмотр. Может шальной микрометеорит пробил ее броню и повредил что-нибудь внутри? Я знал, что этого не может быть. Пробить броню очень трудно. Я бы услышал хлопок, стук, что-то подобное, но... Я не обнаружил ни одной лишней царапины на ее теле.
— Эллис, я отнесу тебя к ближайшему терраформатеру и постараюсь тебя починить. Ты меня слышишь?
Неподвижная механическая статуя ничего не ответила, не шелохнулась. Я присел, обхватил Эллис за бедра, и распрямившись, взвалил ее на свое правое плечо. Если ты робот и тебе надо пройти двадцать километров с грузом, равным твоему собственному весу, то это не вызывает никакого дискомфорта. Ты не чувствуешь усталости, у тебя не сбивается дыхание и тебе нигде не больно. Единственное, что тебе нужно — это держать равновесие, особенно на склонах. Утром я все же остановился и провел повторный визуальный осмотр носителя Эллис уже при солнечном свете. И, конечно же, опять ничего не обнаружил. Никаких внешних повреждений. Роботы тераформатора стояли на своих постах. Они стояли здесь с того момента, как их здесь оставили. После того как терраформатор запущен, контроль и обслуживание проводится раз месяц. Все остальное время роботы стоят на своих местах внутри терраформатора в режиме минимального потребления энергии. Когда я подошёл к главному входу, дверь отъехала в сторону, и робот, стоящий сбоку внутри, дернулся просыпаясь. В поле моего зрения поверх изображения робота, стоящего на посту, появился длинный буквенно-цифровой код заканчивающиеся на СЭМ. Каждый робот имеет индивидуальный номер и короткое прозвище в конце для облегчения работы с людьми.
— Привет, СЭМ, — сказал я.
— Привет, R076JAZ56EМИК — ответил робот.
Ну да, моя тушка имела свое индивидуальное имя, данное ещё на заводе. Для всех вокруг я был Мик.
— Зови меня Джон, — сказал я и прошел в отсек технического обслуживания. Там я положил Эллис на стол и первым делом отвинтил панель, под которой находился диагностический экран. Он ничего не показывал. Питание подавалось, а экран ничего не показывал. Плохо дело. Я подключил Эллис к компьютеру техобслуживания и первым делом попытался послать сообщение в мозг носителя. Если это только отказ тела, а мозг ещё жив, пусть Эллис знает, что я ее спасаю. Хотя я в это уже не верил. Никакой реакции. Я запустил диагностику. Конечности носителя стали дёргаться, исполняя диагностические команды компьютера. Выглядело это немного дико, и повторилось трижды. Одновременно тестировался мозг носителя. Экран показал кривые ритмов мозга. Они были в порядке это означало что технически мозг жив, функционирует. Только вот процент задействованности и объем используемой информации, находящейся на данный момент в мозге, был нулевым... Это означало, что Эллис там нет...
— Сэм, — позвал я и сел.
Дверь в отсек отъехала в сторону, и на пороге появился Сэм.
— Сэм, Эллис больше нет...
— Кто такая Эллис?
Если бы у Сэма было бы человеческое лицо, то он, наверное, сейчас стоял бы с недоуменно выпученными глазам. Но Сэм был просто роботом. Обычным планетарным роботом с интеллектом, равным интеллекту пятилетнего ребенка.
***
Если я был бы человеком, я бы сейчас закурил. Или опрокинул бы стаканчик другой. Или сделал бы и то и другое. Но я был роботом. Расстроился ли я? Могу ли я сказать, что любил Эллис? Могу ли я сказать, самому себе признаться, что мне без нее... нормально? Могу. Я не могу сказать, что без нее мне плохо. Я ничего не чувствую. Вот в эту минуту. Прошлой ночью на вершине, я хотел помочь Эллис. Пожалуй, тогда мне было страшно. Мне было СПОКОЙНО страшно. Страшно разумом, не чувствами. Одинокая ночь на пустынной планете. Кто я ей? Кем она была для меня? Я пытался воскресить то, чего воскресить было невозможно. Так я считал. Но кто на самом деле была Эллис? Сознание не может вот так вот в одночасье покинуть здоровый носитель. Без оборудования. Не оставив ни следа. Впрочем, след должен был остаться. У каждого робота есть регистратор, не связанный с центральным мозгом.
— Я могу чем-то помочь? — спросил Сэм.
— Поговори со мной.
Поддерживать разговор или подставлять жилетку, чтобы в нее плакали, планетарных роботов не учат. А я даже плакать не хотел. Я ничего не хотел. Кто или что я вообще теперь такое? Сознание без тела, без потребностей. Зачем? Все, что я хотел сейчас, — это узнать, что случилось и что вообще все это значило. Это последнее, что мне осталось.
— Сэм, иди на свой пост. Не обращай на меня внимания.
Дверь скользнула на свое место, и я обратился к компьютеру:
— Компьютер, загрузи и покажи все содержимое регистратора. С конца.
У каждого робота на борту имеется регистратор, который фиксирует все, что происходит вокруг и внутри носителя. Все звуки, колебания температуры, влажности, вибрации, запахи, радиосигналы, состояние внутренних элементов, батареи и прочее. Я начал смотреть с конца. Последние несколько часов записи показывали перевернутый раскачивающийся мир, мои ноги, песок и камни. Это была запись того, как я переносил Эллис к терраформатеру. Я перемотал назад. Вот на экране появилось испуганное лицо какого-то пожилого человека. Это лицо приблизилось и заслонило собой долину, освещённую луной. Ах да, это же я... Я совсем забыл. Я забыл, сколько мне лет и то, что я всё ещё транслирую образ своей человеческой оболочки. Для кого? Для Сэма? Все это время рядом с Эллис был какой-то пожилой дядька, а Эллис транслировала свой образ молодой девушки. Значит, она всё-таки была как-то связана с настоящей Эллис? Не обязательно. Нечто, что выдавало себя Эллис, могло «просчитать» образ ее молодой. Это нечто теоретически могло обладать какими угодно свойствами и способностями. Я перемотал ещё дальше назад. Эллис смотрела на долину. Вернее, нечто что выдавало себя за нее, смотрело в долину.
«Нас всегда одни» — сказала она.
Я становил запись. Что это могло означать? Ни разу до этого в речи Эллис не наблюдалось таких ошибок.
— Компьютер, просканируй систему и определи, есть ли в ней что-то необычное.
— Критерий необычности?
— Инородные файлы, не присущие типовой системе.
— Ничего необычного не обнаружено.
— Проверь логи.
— Ничего.
— В логах вообще что-то есть?
— Нет.
Я встал, подошёл к лежащему носителю. Если и в логах ничего нет... Значит Эллис там вообще никогда не было... Либо я сошел с ума и все, что произошло — это бред моего больного сознания, либо... Я поднял руку, чтобы коснуться щеки лежащего передо мной носителя. Но так и не коснулся. Это ведь только носитель. Я повернулся и вышел наружу. Местное светило прошло уже зенит и теперь медленно, но верно приближалось к горизонту. Ветер. Песок и камни. Терраформатор за спиной. Кто я и что здесь делаю? Зачем все это было задумано? Зачем меня бросили одного на необитаемой планете? Я попытался вспомнить, что говорила Эллис. Фактически мы разговаривали мало. И в основном она говорила о красоте. «Впитываю красоту», — сказала она однажды. Я вспомнил ее взгляд в последнюю ночь. Глаза ее сияли. У людей такое бывает тогда, когда какая-то эмоция переполняет их. Положительная эмоция. Такое бывает, когда познаешь какую-то истину, которая в тот момент становится частью тебя самого. Я попытался представить, что могла бы чувствовать Эллис в тот момент. Если бы она действительно была бы Эллис. Там было красиво. Красота. Зачем ей нужна была эта красота? «Как пчела, — почему-то мелькнула у меня мысль, — Она собирала красоту, как пчела собирает нектар чтобы потом произвести мед. Что хотела произвести Эллис? И зачем нужен был я?» После того, как я перестал быть человеком, после того как я лишился влияния своего тела, своих гормонов на сознание, чувство красоты, наверное, стало единственным значимым чувством, которое я мог испытывать. Но это было очень тонкое, еле уловимое чувство. Зачем я на все это вообще согласился? Зачем я пошел за ней? «Вырвавшись в космос, вы остались людьми», — сказала тогда Эллис. Я был согласен с ней. Но кем и каким я должен был стать в результате этого похода? «Это ваше чувство любви, оно всегда замкнуто на инстинкт размножения.» Может, этого хотела Эллис? Чтобы я смог полюбить ее по-настоящему? Без гормонов? Может, надеялась, что в моей пересохшей, как пустыня душе, родится что-то, что из homo sapience сделает меня, homo stella, человеком звездным? Может, когда она сказала: «Нас всегда одни» она сама достигла уровня homo stella, приобщившись к неведомой группе вселенских просветленных? А может, она изначально была одной из них и изучив меня за время нашего путешествия вдоль и поперек, испытав меня, она вернулась на свой уровень? А меня как ненужную теперь лабораторную крысу милостиво выпустила на свободу доживать свой век? Я ведь копия. Со мной ведь можно не церемониться. А может я тогда и провалил экзамен, когда согласился отдать Эллис лишь копию себя, а не свою жизнь? «У меня есть для тебя запись» - сказала тогда Акару, и показала мне Эллис. Юную, прекрасную Эллис. А я? Кем был я? Я был стариком, который, сдался. Я был оболочкой Джона Хиггса. Оболочкой без мечты. Без веры. Без идеи. Без любви. Мечтающий только о том, чтобы дожить, доработать свои дни до пенсии. До одинокой жизни в маленькой каморке в доме престарелых. Что я мог дать Эллис? И тогда мне стало горько. Я лег обратно на площадку. В горле появился какой-то ком, руки, ноги мои вдруг стали тяжелыми, мной овладело какое-то бессилие, обида. И я сказал:
—Я мертв Акару. Я хочу спать.
***
Прошло несколько суток. Все это время я сидел или лежал снаружи, по старой человеческой привычке заходя в терраформатор с наступлением темноты. Ничего не происходило. Я все ждал, надеялся, что произойдет чудо, что даже если Эллис и не вернётся, то что-то изменится, произойдет что-то. Я не хотел верить, что все может закончиться вот так, ничем. Но ничего не происходило. Не было даже ветра. Только местная звезда по утрам поднималась на востоке и вечером скрывалось за горизонтом на западе. Я все больше и больше убеждался, что провалил какой-то экзамен. Я так и не смог стать кем-то, перестав быть человеком... Пустыня вокруг... Пустыня внутри...
Почему чувства были так важны для той, кто выдавала себя за Эллис? Что такое вообще чувства? Кто-нибудь вообще исследовал их? Я никогда не слышал об этом. Человечество исследовало все: атомы, клетки, вирусы, их взаимодействия, электричество, магнитные и электромагнитные поля, фотоны и кварки. Мы исследовали тысячи планет и звезд, но кто-нибудь пытался понять человеческие чувства? Нет, не механизм, рождающий чувства, не причины их возникновения, а сами чувства. Почему одна книга, одна песня, имеет один чувственный вкус, другая - совершенно другой? Зачем это нужно? Зачем это в нас проявляется? А ведь наши чувства нематериальны... Может чувства это дверка в другой мир? Может экзамен ещё не закончен? Может, это такое продолжение? Может...?
Я вошёл в терраформатор, прошел в отсек технического обслуживания, подошёл к носителю Эллис, лежащему на столе. Чувство красоты. Чувство любви. Не той любви, не людской. Другой. Любви ко всему. Осознание красоты мира, постоянно переполняющее душу. Может эти два чувства, а по сути, одно чувство, должны заполнить мою душу, чтобы произошло перерождение? Математика прекрасна... Но она только описывает красоту вселенной, отражает ее красоту. Вся вселенная построена на красоте. Красота лежит в основе вселенной и в каждой ее частичке. Я должен прочувствовать это. Я должен заполнить этим пониманием всего себя. Она должна стать моей сутью. Ведь душа принадлежит мне. Как рука или нога. Я поднял руку и посмотрел на нее. И это я решаю, согнуть ли мне кулак или разжать пальцы. Значит это я должен контролировать содержимое своей души. Может в этом то и загвоздка. До сих пор я пассивно сопровождал Эллис или того, кто представился мне как Эллис. До сих пор я думал, что мне нужно улавливать чувство красоты, а не генерировать его самому.
—Я пойду дальше, Эллис.
Я коснулся ее плеча, повернулся и вышел. Сэм все так же стоял у входа.
— Не скучай, Сэм — сказал я, не оборачиваясь.
— Джон, — только и ответил Сэм.
Дверь скользнула на место, и сказал ли Сэм что-то ещё, я так и не узнал. Впереди был долгий путь.