Глава 20. Тихая гавань
Поезд прибывает в Псков поздним вечером. За окном — совсем другой мир. Никаких небоскрёбов, никаких пробок. Деревянные дома, тихие улицы, запах дров и прелой листвы.
Ватсон в переноске мяукал всю дорогу. Соседи по плацкарту косились, но молчали. У меня, наверное, был такой вид, что задавать вопросы не хотелось.
Мама встречает на перроне. В старой дублёнке, вязаном платке, с тревогой в глазах.
— Эмма, — она обнимает меня так крепко, что хрустят рёбра. — Ты похудела. Не ешь совсем?
— Ем, мам. — Я прячу лицо у неё на плече. От неё пахнет пирогами и чем-то домашним, забытым. — Просто много работы.
— Много работы, — ворчит она. — Знаю я твою работу. Садись в машину, поедем.
Старый «Фольксваген» заводится с пол-оборота. Мама ведёт аккуратно, не спеша. Псков почти пуст — ни машин, ни людей.
Дом — на окраине, маленький, деревянный, с палисадником и покосившимся забором. Тот самый, где я выросла.
Я выхожу из машины и замираю.
Калитка открыта. Мама всегда её запирает.
— Ты не закрывала? — Спрашиваю я.
— Закрывала, — голос у неё напряжённый. — Странно.
Мы входим во двор. Всё на месте. Но что-то не так. Я чувствую — кожей.
На крыльце — окурок. Дорогой сигареты, не из тех, что курит мама.
— Не заходи, — говорю я. — Подожди здесь.
— Эмма...
— Пожалуйста, мам.
Я толкаю дверь. Внутри — полумрак. Включён свет на кухне. Я иду туда.
На столе — записка. Придавленная кружкой с чаем (маминой, с надписью «Лучшая мама на свете»).
Я беру записку.
«Мы знаем, где вы живёте. Не потому, что следили. Потому что вы сами нас привели. Следующий раз будем менее вежливы. Уезжайте.»
Я сжимаю бумагу.
— Эмма, что там? — Голос мамы с порога. Она не послушалась.
— Ничего, — я прячу записку в карман. — Просто кто-то пошутил. Проходи.
Она смотрит на меня долгим взглядом. Не верит. Но ничего не говорит.
Я выпускаю Ватсона из переноски. Он осторожно обходит кухню, обнюхивает углы, чихает и идёт к миске.
Хотя бы он чувствует себя как дома.
Вечером мы сидим на кухне. Мама варит картошку, жарит котлеты. Я пью чай с вареньем — смородиновым, домашним.
— Рассказывай, — наконец говорит она. — Всё. Без вранья.
Я рассказываю. Не всё — боюсь испугать. Но многое. Про статью, про угрозы, про арест Кравцова.
Она слушает молча. Мешает ложкой в кастрюле.
— Я знала, что это добром не кончится, — наконец говорит она. — Когда ты выбрала журналистику, я подумала — ну, редакция, газета, спокойная работа. А ты...
— А я полезла туда, куда не просили.