Глава 2: Амплитуда сходиться к нулю

На следующий день меня ждал тест по истории. XIX век, реформы, контрреформы, всё такое. В Мире 1 я бы сейчас паниковал, потому что там я историю запустил ещё в прошлом году, когда прыжки участились и голова превратилась в дуршлаг, из которого высыпались факты. А здесь… здесь я знал. Я вдруг с дикой ясностью вспомнил, как сидел за этим самым столом, под этим плакатом с космическим кораблём, и зубрил даты. Здесь я не пропускал. Здесь у меня была последовательность.

Я сидел и писал, и чувствовал странную уверенность. Рука сама выводила «1861 год – отмена крепостного права»((прим. от автора: я не помню дату, напишите пж в комментах,если что исправлю)).
Я знал, что это правильно. Не было сомнений, что вдруг в «той» реальности было по-другому. Здесь был один канон. Один набор фактов. И мой мозг, наконец, мог на него опереться.

А потом, уже после теста, на физре, пока мы бегали по залу, это случилось. Не прыжок. Ни в коем случае. Скорее, наоборот – мощный, яркий приступ воспоминания. Как будто все те годы жизни на два фронта, которые я старался запихнуть поглубже, вдруг нахлынули разом, требуя осмысления. Теперь, когда они стали просто воспоминаниями, а не текущей реальностью, я мог на них посмотреть. Сравнить.

Я присел на скамейку у стены, переводя дыхание. Пот стекал по виску. И в голове поплыли картинки.

Мир 1. Холодный. Белый. Тихий.

· Дом: Апартаменты на высоком этаже. Всё в стиле хай-тек: глянцевые поверхности, встроенная техника, полы с подогревом. Ничего лишнего. Ни одной трещины. Мама (Мама-1) – успешный архитектор. Она всегда выглядела безупречно, даже в субботу утром. Говорила чётко, взвешенно. Любила меня, я это чувствовал, но её любовь была как проект: с планом, сроками и ожиданием идеального результата. Папа… Папы я почти не помнил. Он ушёл рано, и его образ стёрся, как стёрлись бы любые воспоминания в Мире 2, если бы я не тренировал свою память как сумасшедший.
· Школа: «Центр современного образования». Стекло, бетон, интерактивные доски. Учителя называли нас на «вы». Здесь ценились инновации, предпринимательские проекты, олимпиады. Я был середнячком. Тихим. Не выделялся. Моя «особенность» делала меня рассеянным, и мне постоянно делали замечания: «Коваль, сосредоточьтесь!», «Коваль, вы снова витаете в облаках». Валера-1 был царём этой стеклянной горы. Президент. Его уважали учителя, ему завидовали (или обожали) одноклассники. Он говорил без запинки, улыбался ровно, и между нами лежала пропасть. Мы обменялись парой фраз за все годы. Он спросил как-то о чьём-то проекте. Я что-то пробормотал. Всё.
· Ощущение: Постоянная лёгкая тошнота. Страх. Я жил в режиме выживания. Каждый отход ко сну – русская рулетка. Проснусь там или здесь? Я вёл два дневника, кодируя записи, боялся сказать что-то не то. Я был призраком в обоих мирах. Нигде не настоящим. Любая привязанность была опасна – ты мог её потерять, переключившись. Я научился не привязываться. Ко всему. Кроме… ну, кроме Валеры. Но та, моя любовь, была похожа на любовь к звезде – красиво, безнадёжно, далеко.

Мир 2. Тёплый. Шершавый. Настоящий. Или нет?

· Дом: Панельная пятиэтажка, наш «старый фонд». Скрипучий паркет, батареи, которые зимой то леденеют, то жарят как в аду, запах маминых пирогов (она работала бухгалтером в маленькой фирме) и старой бумаги от папиных книг. Папа. Вот он, мой якорь. Папа-2. Историк-архивист, чудак, который мог часами рассказывать о какой-нибудь грамоте XVII века. Он носил свитера с оленями и смеялся от души. Он существовал. Он был здесь. И он...хбыл. Мама-2… она уставала, она могла накричать из-за разбросанных носков, но она же могла ночью зайти, поправить одеяло и посидеть минутку, глядя на меня. Просто так.
· Школа: № 187, «старая добрая каменюка», как её все называли. Скрипучие половицы, портреты писателей на стенах, пыльные шторы. Учителя могли и прикрикнуть, и пошутить, и вызвать к доске с вопросом: «Ну, Коваль, выручай!». Я был тут своим. Немного странным, тихоней, но своим. У меня даже было какое-то подобие друга – Витек с третьего этажа, с которым когда-то лазили по той самой ракете. Мы редко общались сейчас, но было ощущение общей истории, корней.
· Ощущение: При всей хаотичности, здесь была… почва под ногами. Здесь можно было дышать. Здесь можно было злиться, радоваться, лениться – и это было твоё, никуда не денется. И Валера-2… Он не был статуей. Он был живым. Со своими тараканами, сарказмом, ленью и внезапными вспышками гениальности. Он был в пределах досягаемости. Осязаем.

Физрук дал свисток, собирая нас. Я встал, отряхнулся. Воспоминания отхлынули, оставив после себя не боль, а тихое изумление. Как я вообще выжил в этой карусели? Как не сошёл с ума? Наверное, я и сошёл. Просто моё сумасшествие стало моей нормой.

После уроков я не пошёл сразу домой. Побрёл в парк рядом со школой. В Мире 1 на этом месте был бизнес-центр. Здесь же был заросший пруд, покосившиеся скамейки, старые липы. Я сел и достал из рюкзака блокнот. Тот самый, в котором вёл свои шифрованные записи.

Я открыл его. Старые страницы были испещрены знаками, столбцами, стрелочками. «День М1: контрольная по химии. День М2: поход с отцом в архив. Не перепутай!», «В М1 у Валеры новая рубашка синяя. В М2 худи серая с капюшоном. Запомни!». Я листал эти страницы, и мне становилось страшно. Это был дневник шпиона, засланного в две враждебные реальности. Шпиона, который забыл, за кем он должен шпионить на самом деле.

Я вырвал несколько страниц, смял их и зашвырнул в урну. Потом взял ручку и на чистом листе просто написал дату. Сегодняшнюю. И начал писать обычным, прямым текстом.

«День восьмой. Всё ещё здесь. История : тест написал, вроде, нормально. Валера списывал алгебру, я дал. Он сказал «спасибо» и улыбнулся. Не той своей саркастичной ухмылкой, а просто. Коротко. Как будто солнце на секунду выглянуло из-за тучи. Мама сварила борщ. Папа принёс из архива какую-то древнюю карту, показывал, где какие деревни стояли. Я слушал и понимал, что мне интересно. По-настоящему. Не потому что надо запомнить для отчёта в другом мире. А просто так.»

Я остановился. Прочитал. В груди что-то расправилось, как расправляется смятый лист бумаги.

Раньше моя жизнь была как график с бешеной амплитудой: вверх (Мир 2 – тепло, Валера, отец), вниз (Мир 1 – холод, одиночество, напряжение), снова вверх, снова вниз. Бесконечно. А теперь амплитуда схлопнулась. График превратился в почти прямую линию. Линию жизни. Одну.

Я услышал шаги по гравию. Поднял голову.
Валера. Он шёл, засунув руки в карманы, наушники на шее. Увидел меня, слегка удивился.
— Коваль? Чего тут застрял?
— Думаю, — честно сказал я.
Он подошёл, плюхнулся на скамейку рядом, не близко, но и не далеко. Достал пачку жвачки, протянул мне. Я взял.
— О чём? — спросил он, разжёвывая свою пластинку.
Я не мог сказать правду. Но и врать не хотелось. Совсем.
— О том… как всё меняется. Неожиданно.
Он кивнул, глядя на пруд.
— Ага. Вчера – одно, сегодня – другое. А завтра хрен знает что будет. Только уроки эти чёртовы не меняются.
Я смотрел на его профиль. На упрямый завиток волн у виска. На длинные ресницы, которые он, наверное, ненавидел бы, если бы задумывался о таких вещах. Он был здесь. Плоть, кровь, запах стирального порошка и чужой жвачки.
— А тебе не страшно? — неожиданно для себя спросил я. — Что всё может в один момент… переломиться?
Он повернулся ко мне, прищурился.
— Ты о чём? О ЕГЭ?
— Ну, вообще о жизни.
Он задумался. И это было видно – он действительно обдумывал вопрос.
— Не знаю. Наверное, нет. Потому что если всё может хрясь — и поменяться, то и волноваться бессмысленно. Надо просто… жить в том, что есть. Пока есть.
«Пока есть». Простая, гениальная  философия. От мира, который может исчезнуть во сне, она не спасла бы. Но для мира, который стоит на месте… она была идеальна.
— Мудро, — сказал я.
— Я вообще мудрец, — пафосно заявил он и встал, потягиваясь. — Ладно, я пошёл. Завтра химия, ненавижу её. Ты сделал?
— Ещё нет.
— Если сделаешь – свети в вотсап. Договорились?
Договорились. Он ушёл, насвистывая что-то под нос. Я остался сидеть, держа в руках размякшую пластинку жвачки и блокнот с одной-единственной правдивой записью.

Он сказал «пока есть». А что, если «есть» — навсегда? Мысль была такой огромной, что в неё нельзя было поверить сразу. Но я начал пробовать. Потихоньку.

Когда я шёл домой, я уже не сравнивал, не искал различия в знакомых улицах. Я просто шёл домой. В свой единственный дом. И в голове, вместо привычного хаоса, тихо стучала одна мысль: «Договорились». О химии. О завтрашнем дне. Который точно наступит здесь.

Амплитуда сошла на нет. Осталась тишина. И в этой тишине я начал слышать самого себя.

1360 слов.