Глава 15.

Уточнять, где именно находится бордель, не было нужды. Ковент-Гарден знали если не все, то многие, даже не являясь клиентами данного увеселительного заведения. О доме терпимости было не принято упоминают вслух при посторонних, зато вполне себе являлось допустимым в разговорах с друзьями — за парочкой дорогих сигарет, неторопливыми обедами или ужинами, когда пропускается пара-другая глотков дымного виски, оставляющих после себя запах пряной горечи.

Ковент-Гарден располагался на стыке миров: не до конца в Косом Переулке и не полностью на Чаринг Кросс роуд, прилегающей к вокзалу с хорошо знакомой платформой 9 3/4. Бордель буквально оказался единственным местом во время войны относительно не втянутым в политику, изо дня в день продолжая работать в штатном режиме. Обходимый и непотопляемый, он стойко сохранял нейтралитет, ведь как выяснилось, руководству и сотрудникам борделя безразлично, на какой стороне их клиент, пока не малые деньги поступают на счет. На пороге удовольствия все были равны.

— Ты здесь впервые, Грейнджер? – спрашиваю я, нарушая молчание.

Главная улица остается за нашими спинами, а впереди — короткий, мокрый переулок, ограниченный вдоль стен водосточными трубами, что заканчивается тупиком. Свернув сюда, мы оказываемся перед одной-единственной дверью, над которой тускло светит красная лампа, заключенная в металлическую клетку.

Ни одного указателя, ни вывески, ни звонка.

— А ты постоянный клиент, полагаю? — отвечает она вопросом на вопрос, задерживая руку в непосредственной близости от длинной латунной ручки, отполированной чужими ладонями до блеска.

Сомневается.

Голос ровный, но уже то, что она не доводит действие сразу до конца, а решает вступить в короткую дискуссию, говорит о намеренном оттягивании момента.

— Сегодня мы с тобой на равных, cerise.

— Хватит меня так называть.

— Почему? — уточняю, игнорируя отрывистый тон сквозь зубы и, сделав полшага вперед, останавливаюсь почти вплотную к Грейнджер. — От тебя пахнет вишневыми леденцами и почти таким же сладким парфюмом. Это неоспоримый факт, — замечаю, как ее ресницы коротко опускаются и поднимаются, оценивая новую дистанцию. — К тому же, обратись я к тебе по имени, ты, скорее всего, неправильно истолкуешь мои намерения.

— К чему все эти игры, Малфой?

— Проверяю, умеешь ли ты играть, — подмигивая, отвечаю я и, не дожидаясь ответа, почти без давления накрываю ее руку своей.