Глава 20. Темница для Чернобога
Дорога к дому Аграфены в тот день казалась не просто тропинкой через деревню, а последним рубежом перед прыжком в бездну. Мы шли с Мирославом в молчании, но это молчание было тяжелым, насыщенным, как воздух перед грозой. Дом Аграфены, всегда казавшийся просто старой, покосившейся избой на отшибе, теперь воспринимался иначе. Он будто врастал в землю, его темные, влажные бревна были продолжением черной, сырой почвы болотной окраины. Окна смотрели на мир глубокими, темными проемами, словно глазницы черепа. Воздух вокруг был чист, но от него веяло тишиной, настолько глубокой, что в ушах начинало звенеть.
— Она ждет, — тихо сказал Мирослав, не останавливаясь. Он толкнул низкую, скрипучую дверь, и та отворилась с мягким вздохом, будто ее только что приоткрыли изнутри. То, что мы увидели внутри, было сердцем лабиринта: комната была больше, чем снаружи; пол был земляной, утрамбованный, холодный; стены, казалось, дышали, они были покрыты не обоями, а сплетением живых, сухих и свежих корней, гирляндами сушеных грибов странных форм, пучками трав, от которых пахло горечью и солью. В центре, под самым коньком крыши, где должен был быть потолок, зияла чернота — нечто плотное, вязкое, как смола, медленно переливающееся. Оттуда не исходило ни звука, но по спине пробегал ледяной ветерок холода.
Аграфена сидела у печи-каменки, сложенной из черных, гладких валунов. Она просто сидела, положив руки на колени, и смотрела на нас. Ее обычное, морщинистое, доброе лицо было спокойным, но в глубине глаз, таких же темно-зеленых, как болотная тина, плескалось что-то нечеловеческое, и тихая, невысказанная боль.
— Присаживайтесь, птенцы, — сказала она, и ее голос звучал привычно, тепло, но в нем теперь угадывалась странная, глубокая резонансность, будто говорит не один человек.
Вед, шедший за нами, бесшумно запрыгнул на лавку рядом с ней и уткнулся мордой ей в колени. Аграфена медленно провела рукой по его черной, как сажа, шерсти.
— Старый мошенник, — прошептала она с нежностью, в которой была целая история. — Все еще носишься, как котенок, по разломам. Не надоело?
— Скучнее было бы сидеть на печи и мурлыкать, как некоторые, — прозвучал сухой, язвительный ответ Веда. Точно, она может слышать его...
Аграфена усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались знакомые лучики морщин, но смех не добрался до глаз.
— Лада рассказала тебе, — констатировала она, переводя взгляд на меня. Ее глаза были бездонными. — Наконец-то. Жаль, что так поздно, но, видно, так было надо.