Глава 18. Исповедь сломанной Хранительницы
Когда мы вернулись в дом, напряжение витало в воздухе гуще печного дыма. Мама молча, механическими, словно заведенными движениями заварила чай, и ее пальцы так дрожали, что заварка рассыпалась по столу тонкой, горькой горкой. Она трижды, с интервалом в минуту, спросила, не холодно ли мне, не болит ли голова, не хочу ли я есть. Ее забота была хлипкой ширмой, за которой бушевала давняя, неукротимая тревога. Отец, обняв меня крепко и неловко, шепнул на ухо, сдавленно: «Молодец, дочь. Я горжусь тобой». Не в силах выносить эту давящую, ломкую тишину, он первым ушел спать. И когда его тяжелые, усталые шаги окончательно затихли на лестнице, мама подошла ко мне. Она села рядом на грубую лавку, не глядя, и ее голос прозвучал приглушенно, будто доносился из-за толстой стены.
— Я... тоже так могла, — выдохнула она, и эти слова были похожи на стон, вырвавшийся из заваленного камнями подземелья.
Я подняла на нее глаза. Она смотрела в свою кружку, словно в колодец, уходящий в самое темное прошлое.
— Мне тоже нравилась магия, — она горько, криво усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики морщин, хранящие отблеск другой, давно умершей улыбки — детской, беззаботной. — В детстве. Твоя бабушка показывала мне, как шептать травам, чтобы они отдавали силу, как слушать лес, чтобы он подсказывал дорогу. Я видела, как под моими пальцами утренняя роса на паутинке загоралась всеми цветами радуги. Мои руки... они тоже светились. Теплым, живым, весенне-зеленым огнём. Я думала, что в меня вселилось само солнце, что я особенная. Я чувствовала себя всемогущей.
Она сделала глоток чая, и казалось, он обжигает ей губы не температурой, а памятью, слишком горькой и острой.
— А потом... мы с отцом пошли за черникой. Туда, в самую чащу, где старые сосны стоят, как молчаливые, мудрые стражи. И там... из-за ствола, плывя, как маслянистый дым, вышло Нечто. Не зверь. Не человек. Оборотень пустоты, у которого за спиной не было тени, а под ногами отражения. Оно копировало папин голос до последней хрипотцы, его походку, его манеру тереть ладонь о колено. Но в глазах его не было дна, только пустота, холодная и беззвездная, как два черных колодца в безлунную ночь. А из-под копии папиной клетчатой рубахи сочился черный, как деготь, дымок, и пахло он прелыми листьями, мертвой глиной
.
Мама замолчала. Ее пальцы сжали кружку так, что белый фарфор затрещал под натиском.