Глава 11. Паучий перевал. Часть 2
Тень расплывалась неопределёнными контурами, струилась, словно маслянистый дым, колыхалась в такт несуществующему ветру, источая спёртый, затхлый запах старой пыли и сырого камня. Из этой зыбкой массы постепенно, с мучительной неспешностью, проступали детали, от которых стыла кровь. Сперва — лишь намёк, длинная и тонкая полоска тьмы. Затем их стало пять, десять... Истончённые, почти скелетические пальцы, неестественно изогнутые, будто сломаные и сросшиеся заново. На их концах мерцали когти — не просто острые, а скрученные, будто старые корни.
Оно двигалось. Не шагало, а сочилось вперёд, скользя по полу, стенам, потолку — физические преграды для этой твари словно не имели значения. Движение было абсолютно бесшумным, но от него оставалось ощутимое, гнетущее впечатление: тишина вокруг становилась не пустой, а густой, вдавленной, будто воздух превращался в тяжёлую вату, глушащую любой звук. Оно было голодно. И запах спящей души, чистой и мощной, сводило его с ума.
Когтистые лапы медленно, с бесконечной осторожностью потянулись к краю одеяла. Коготь зацепил ткань и потянул на себя, сантиметр за сантиметром, обнажая плечо и ключицу спящего. Анхель не шелохнулся. Ободрённая тишиной, тень стала гуще, материальнее. Из её верхней части нависли два сгустка темноты — подобие плеч и головы.
Тварь наклонилась ниже. Её невидимый рот, ощущаемый лишь как леденящая дыра, оказался в сантиметре от обнажённой шеи генерала. Можно было различить тихое, похожее на шипение кипящего масла, дыхание. Она облизнулась — звук был подобен шуршанию сухих листьев по камню. Предвкушение наполняло, заставляя вибрировать всё эфирное тело. Ещё мгновение — и тонкие, как иглы, клыки коснутся кожи, чтобы высосать не кровь, а саму жизненную силу...
В этот миг, когда концентрация голода и злобы достигла пика, глаза Анхеля резко распахнулись.
В них не было ни тени сна, ни мгновенной растерянности. Только ледяная, кристально чистая ясность и гнев. Его рука метнулась к прикроватной тумбочке. Пальцы обхватили стакан, и в глубине голубых радужек на кратчайшую долю секунды вспыхнул ослепительный белый свет — холодный, безупречный, словно сияние далёкой звезды. Это не было обычное свечение: то вырвался всплеск чистой, сконцентрированной воли.
Одно слово, произнесённое не голосом, а силой мысли, прорезало тишину — и в тот же миг он выплеснул содержимое стакана прямо в сердцевину сгустившейся тени.