Глава VI

Shortparis — НОВОЕ НОВОЕ
_________________________

Человеческая жестокость, кажется, страшнее животной. Животные убивают для того, чтобы себя прокормить, защититься, но никогда для удовольствия. Лишь человек получает от убийства какое-то сладкое, бьющее кровавыми толчками из артерий, наслаждение. Липкое блаженство, стекающее по пальцам и между ними багровыми каплями, словно расплавленное стекло. Медленно, тягуче, как пытка.

Та же пытка, которой мучили Наташеньку Быкову, чье тело было найдено пасмурным утром в черных зарослях возле трассы А-106 на двадцать девятом километре Рублево-Успенского.

В тени кустов, среди смятой зеленой травы, лежала бедная девочка. Словно выброшенная тряпичная кукла, которую небрежно отбросил уставший от игры с ней ребенок. Ноги, вывернутые под противоестественным углом, напоминали сломанные ветви молодого деревца. Руки застыли в конечном предсмертном жесте, пытаясь защититься от нападавшего.

Под ногтями застряли комки влажной земли — последние прикосновения к жизни, отчаянная попытка ухватиться за реальность перед тем, как тьма окончательно поглотила ее.

Лицо, некогда юное и прекрасное, теперь представляло собой полотно кровавого месива. Уродливые порезы изрезали нежную кожу, превратив в ужасающий узор. Некоторые раны были настолько глубокими, что, даже если бы чудо вернуло ее к жизни, эти шрамы навсегда остались бы ужасным напоминанием о пережитом. Они стали бы источником бесконечных комплексов, насмешек одноклассников и нескончаемых слез, преследуя бедную Наташеньку до последнего вздоха.

Вокруг все пропиталось запахом смерти, который, казалось, стал самым главным преследователем, ходящим постоянно по пятам. Он всегда ощущался где-то рядом, выглядывая из-за соседнего угла, но почему-то не подзывая; не как те покойники, что снятся и зовут за собой. Обязательно еще кто-нибудь скажет, что следовать за ними нельзя, иначе путь только один — в гроб. Этот запах забивал ноздри, удушливо опоясывал горло, как тот проклятый белый мохеровый шарф, напитавшийся насквозь кровью пятнадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого.

Варя отлепила лоб от запотевшего стекла, медленно моргнув. Взгляд затуманился, словно пытался сфокусироваться на реальности. Все посторонние звуки воспринимались как монотонный белый шум — рев мотора, шелест листьев за окном, голоса коллег. Даже баритон Евгения Афанасьевича слышался как-то особенно приглушенно, будто пробиваясь сквозь плотную завесу Вариных мыслей.