Часть 16. Пудровые остатки гордости
Жить в своей квартире, которая еще недавно была для Чуи неприступной крепостью роскоши и правил, теперь казалось актом неповиновения. Они не смогли лишиться ее - Дазай каким-то немыслимым образом провернул аферу с документами, переоформив право собственности на давнего знакомого, а затем «сдав» квартиру себе и Чуе за символическую плату. Мори рвал и метал, но юридически ничего не мог сделать.
Вечера в квартире изменились. Теперь они пахли не только остывшим кофе, но и запахом краски, эскизов и приглушенным жужжанием тату-машинки. Дазай лежал на диване, подперев голову подушкой, и его обнаженная рука была вытянута так, что свет настольной лампы падал прямо на неё.
Чуя сидел рядом, сосредоточенный, как хищник перед броском. Его брови были сведены, а взгляд, обычно такой резкий, сейчас был полностью поглощен тонкой иглой, которая касалась кожи Дазая. Он работал над рукавом - масштабной композицией, которая должна была покрыть всю руку Осаму, от плеча до запястья.
Каждый штрих был выверен, каждая линия - идеальна. Чуя работал в тишине, нарушаемой лишь мерным жужжанием машинки и редкими вдохами Дазая. В его движениях была непривычная для него плавность, почти грация, когда он натягивал кожу, чтобы добиться идеального контура. На плече Дазая уже расцветали витиеватые узоры в японском стиле: драконы, волны, хризантемы - всё то, что так нравилось Осаму и что Чуя когда-то с пренебрежением называл «цыганщиной».
- Больно? - тихо спросил Чуя, не отрывая взгляда от работы.
- Терпимо, - Дазай прикрыл глаза, чувствуя легкое покалывание и вибрацию иглы. - Думаю о том, что это лучшая цена за бессмертие, которую я когда-либо платил.
- Ты слишком много о себе думаешь, - Чуя усмехнулся, но в его голосе проскользнула нежность. - Хотя, возможно, ты прав. Я вкладываю в эту работу столько труда, что она вполне могла бы стать частью посмертной выставки.
Тишина снова опустилась на комнату. Чуя продолжал свою работу, чувствуя под пальцами каждую мышцу Дазая, каждое сокращение, когда тот случайно напрягался. Это было совершенно другое прикосновение, нежели в ту пьяную ночь, но в нем было не меньше интимности. Через эти узоры, через боль и цвет Чуя оставлял на коже Дазая часть себя, часть их общей истории.
Когда Чуя сделал паузу, чтобы протереть кожу и нанести новый слой краски, Дазай открыл глаза. Его взгляд скользнул по руке, где под ярким светом лампы оживал дракон, и затем задержался на лице Чуи.