Часть 17. Выжженное сожаление
Чердак остался в прошлом, как мимолетный сон о свободе. Когда деньги семьи Накахары вновь потекли по счетам, а юридические войны с Мори утихли, они вернулись в старую квартиру Чуи. Бордовые бархатные шторы, тяжелая дубовая мебель и запах дорогого табака должны были вернуть им чувство стабильности, но вместо этого квартира стала казаться просторным склепом для их былой искренности.
Дазай изменился. Происходило это не сразу, а постепенно, как проступает скрытый рисунок на холсте. Его «проекты» теперь всё меньше касались угля и масла и всё больше — логистики, зашифрованных звонков и встреч в доках. Фицджеральд, глава Портовой мафии, быстро оценил холодный, математический блеск в глазах Осаму. Для Фрэнсиса мир был золотой жилой, а Дазай стал его самым острым инструментом для её вскрытия.
Теперь вечера в бордовой гостиной проходили в гнетущей тишине. Чуя сидел у мольберта, пытаясь поймать тот самый свет, который они видели из окна чердака, но кисть казалась тяжелой. Дазай же всё чаще пропадал.
Он возвращался под утро. Запах масляной краски на его одежде сменился едким ароматом пороха, морской соли и дорогого парфюма.
— Ты снова пропустил ужин, — не оборачиваясь, произнес Чуя. Он стоял у окна, глядя на огни порта, которые теперь казались ему не источником вдохновения, а пастью зверя, пожирающего его парня.
— Фрэнсис не любит ждать, Чуя, — голос Дазая звучал бесцветно. Он скинул плащ на дубовое кресло и подошел к зеркалу в тяжелой раме, поправляя бинты на шее. — У нас были переговоры с поставщиками из Европы. Большие деньги требуют большого внимания.
Чуя резко обернулся. В тусклом свете лампы он увидел, что татуировка дракона на руке Дазая, когда-то бывшая их общим манифестом, теперь скрыта под идеально отглаженным рукавом дорогой сорочки. Дазай больше не выставлял её напоказ. Он прятал её так же тщательно, как и свои мысли.
— Деньги, — Чуя усмехнулся, и в этом звуке было больше боли, чем злости. — Мы ушли от Мори, чтобы не зависеть от цифр в банковских выписках. А теперь ты стал цепным псом человека, который измеряет искусство в каратах.
Дазай медленно повернул голову. Его взгляд, когда-то живой и насмешливый, теперь напоминал застывшую гладь темной воды. В нем не было ни вины, ни сожаления.
— Искусство не накормит тебя, если город решит тебя раздавить, — холодно ответил Осаму. — Фрэнсис дает силу. А сила — это единственная гарантия того, что нам больше никогда не придется мерзнуть на чердаке.