Часть 15. Винная свобода
Аудитория художественной анатомии была заполнена запахом мела, графитной пыли и тяжелым духом старого дерева. Посреди зала на подиуме стояла гипсовая фигура Давида, но ни Дазай, ни Чуя на неё почти не смотрели. Для них обоих этот день тянулся бесконечно, а яркий свет, заливающий мольберты, казался слишком агрессивным после вчерашнего полумрака.
Дазай лениво вертел в пальцах угольный карандаш, его лист был девственно чист, если не считать пары карикатурных набросков в углу. Он сидел, подперев голову рукой, и через полуприкрытые веки наблюдал за Чуей.
Чуя же, напротив, сосредоточенно работал. Его брови были сведены к переносице, а рука с сангиной быстро двигалась по бумаге, вырисовывая переплетения мышц плечевого пояса. Он старался не смотреть в сторону Осаму, но кончики его ушей предательски горели. Чокер, надетый утром, плотно прилегал к шее, но Чуя чувствовал его присутствие так же отчетливо, как и взгляд Дазая.
— Ты неправильно строишь дельтовидную мышцу, Чуя, — вкрадчиво прошептал Дазай, наклоняясь к его плечу. — Она должна быть мягче. Помнишь, как она ощущается под пальцами?
Чуя едва не сломал карандаш. Он резко повернул голову, испепеляя Дазая взглядом.
— Заткнись и рисуй свой гипс, — прошипел он, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Или я вставлю этот карандаш тебе в ноздрю.
— Какая агрессия, — Дазай едва заметно улыбнулся и, воспользовавшись тем, что профессор отошел к другому ряду, накрыл своей ладонью руку Чуи, сжимающую карандаш.
Его пальцы были холодными, и это прикосновение мгновенно прошило Чую разрядом воспоминаний о ночном парке. Дазай мягко повел рукой Чуи по бумаге, исправляя линию.
— Вот так, — выдохнул он прямо в ухо рыжеволосому. — Анатомия — это не только кости и сухожилия. Это то, как тело откликается на чужое тепло. Тебе ли не знать.
Чуя замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Ему хотелось оттолкнуть эту наглую руку, но вместо этого он неосознанно подался навстречу, позволяя Дазаю направлять свои движения. На несколько секунд пространство вокруг мольберта превратилось в их личный кокон, где существовали только шероховатость бумаги, хруст угля и близость, от которой кружилась голова похлеще, чем от вчерашнего абсента.
— Дазай, Накахара! — раздался сухой голос профессора с другого конца аудитории. — Если вы закончили изучение структуры предплечья друг друга, может, вернетесь к модели?