Часть 14. Багровые отметины
В полумраке бара «Lupin» время словно застыло, вязкое и золотистое, как недопитый виски в стакане Дазая. Здесь не было места шуму улиц или тяжести прожитых лет — только тихий джаз, запах дорогого табака и хриплое дыхание Чуи совсем рядом.
Дазай лениво вращал лед в бокале, наблюдая, как блики света играют на тонких пальцах его спутника. Осаму выглядел пугающе спокойным, хотя лихорадочный блеск в его глазах выдавал количество выпитого. Чуя же, напротив, уже давно перестал притворяться трезвым. Его шляпа сиротливо лежала на соседнем стуле, рыжие вихри волос растрепались, а воротник рубашки был безжалостно расстегнут.
— Ты невыносим, — пробормотал Чуя, уткнувшись лбом в плечо Дазая. Голос его звучал глухо и чуть надтреснуто. — Твоя рожа... бесит меня даже когда я в стельку.
— Какая самоотверженность, Чуя, — усмехнулся Дазай, отставляя стакан. — Тратить последние силы на оскорбления в мой адрес. Я тронут.
Он повернул голову, и теперь их разделяли считанные сантиметры. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался. Чуя резко поднял взгляд — мутный, горячечный, полный какого-то отчаянного упрямства. Он схватил Дазая за ворот плаща, дергая на себя с такой силой, что тот едва не слетел с высокого табурета.
Поцелуй был хаотичным и горьким на вкус. В нем смешались выдержанный коньяк, жгучая насмешка и годы общего прошлого. Чуя кусался, настойчиво и неумело, словно пытался через этот жест выплеснуть всё то, что не решался сказать словами. Дазай ответил не сразу, на мгновение замерев от неожиданности, но затем его ладонь накрыла затылок рыжеволосого, пальцы запутались в жестких прядях, прижимая ближе.
Это не было похоже на красивую сцену из романа. Они сталкивались зубами, сбивали дыхание, а пальцы Чуи судорожно сжимали ткань чужой одежды, ища опору в этом плывущем мире. Дазай чувствовал жар, исходящий от кожи напарника, и на секунду ему показалось, что это единственный момент в жизни, когда он действительно чувствует себя живым.
Когда они наконец отстранились друг от друга, Чуя тяжело дышал, не разжимая пальцев. Его губы припухли и покраснели, а во взгляде на миг промелькнуло что-то пугающе трезвое и беззащитное.
— Терпеть тебя не могу, — повторил он, но на этот раз шепотом, почти в самые губы.
— Знаю, — отозвался Дазай, и в его голосе впервые за вечер не было ни капли сарказма. — Налей себе еще, Чуя. Ночь только начинается.