Часть 18. Прозрачность формалина
Первые лучи солнца, отражаясь от зеркальных небоскребов Йокогамы, ворвались в мастерскую, превращая осевшую за ночь пыль в золотую взвесь. Холодный свет безжалостно подчеркивал контраст между роскошью студии и тем беспорядком, что они оставили после себя на кожаном диване.
Чуя проснулся первым от непривычной тишины. На нем всё еще был плащ Дазая — тяжелый, пахнущий чем-то острым и родным. Тело ныло приятной тяжестью, а кожа на бедрах и ключицах горела от поцелуев и жестких бинтов Осаму.
Дазай лежал рядом, уткнувшись лицом в сгиб локтя Чуи. Без своей привычной маски ироничного превосходства он выглядел почти юным, если бы не бледность и шрамы, которые теперь, без повязок, были открыты утреннему свету.
Чуя затаил дыхание, боясь пошевелиться. Его взгляд скользнул по руке Дазая, покоившейся на его талии. Дракон, нарисованный его собственной рукой, в этом утреннем освещении казался еще более хищным. Чуя медленно, едва касаясь подушечками пальцев, провел по черным контурам татуировки.
Дазай вздрогнул. Его ресницы дрогнули, и через секунду он открыл глаза — темные, затуманенные остатками сна. Он не отстранился, наоборот, сильнее притянул Чую к себе, утыкаясь носом в его растрепанные рыжие волосы.
— Ты пахнешь разбавителем и ночью, — прохрипел Дазай, его голос после сна был еще более низким и надтреснутым.
— А ты пахнешь паранойей, — парировал Чуя, но в его голосе не было злости. Он повернулся в кольце его рук, оказываясь лицом к лицу с Осаму.
Дазай приподнялся на локте, и его взгляд стал невыносимо пристальным. Он потянулся к лицу Чуи, большим пальцем оглаживая его нижнюю губу, которая была слегка припухшей. Его рука скользнула ниже, по шее, задерживаясь на месте, где вчера был чокер. Теперь там красовался яркий багровый след — метка, которую не скроет ни один воротник.
— Ты оставил на мне слишком много автографов, Осаму, — шепнул Чуя, чувствуя, как внутри снова начинает разгораться жар, несмотря на прохладу мастерской.
— Я просто пометил то, что принадлежит мне, прежде чем выпустить тебя в мир Фицджеральда, — Дазай наклонился и прикусил мочку его уха, заставляя Чую судорожно выдохнуть. — Каждое утро я буду напоминать тебе, чья кровь течет в твоих жилах вместе с краской.
Их уединение прервал тихий электронный сигнал. На массивном столе, среди тюбиков с дорогой краской, загорелся экран терминала. Рядом с ним стоял серебряный поднос, который, очевидно, был доставлен бесшумным персоналом «Олимпа», пока они спали.