ГЛАВА 2. ВЫХОД «ГРОЗЫ»
Двери за кулисами, ведущие в конюшни, застыли в полуоткрытом состоянии. Из черной пасти, откуда валил густой пар, смешанный с запахом конского пота и перепревшего навоза, вышел он.
Толпа замерла. Ожидали богатыря – вышел тень. Артём Волков был высок – под два метра, – но не шириной плеч поражал. Сухой, жилистый, будто весь составлен из переплетенных стальных тросов. Лицо – резкие скулы, впалые щеки, запавшие виски. Кожа – землистая, с желтизной нездорового загара или малярии. Через левую бровь шел старый сабельный шрам – белая, мертвая полоса, резко контрастировавшая с загорелой кожей. Но главное –глаза. Серые, бездонные, как декабрьское небо над Невой. Ни страха, ни злости, ни азарта. Только ледяная концентрация и усталость тысячелетней давности.
Он был одет не в пестрый цирковой трико, а в походную форму 12-го гусарского Ахтырского полка, в котором служил до отставки:
- Плотная гимнастерка защитного цвета, потертая на локтях и плечах;
- Рейтузы с кожаными крагами, заправленные в высокие кавалерийские сапоги со стертыми шпорами;
- Офицерский кожаный ремень с простой медной бляхой.
На груди – ни медалей, ни орденов. Только скромный серебряный Георгиевский крест 4-й степени на черно-оранжевой колодке. Он блеснул тускло под керосиновыми лампами, как последний луч в грозовой туче.
Артём не окинул взглядом арену, не поклонился ложе с генералами, не погрозил кулаком противнику. Его движения были экономными, лишенными малейшей театральности. Он снял шинель – добротное офицерское пальто с бархатным воротником и алой подкладкой – и бросил её на руки дежурному солдату у барьера. Тот поймал тяжелую ткань, едва не уронив винтовку, и вытянулся в струнку. Артём даже не глянул в его сторону.
Он сделал три шага вперед по опилкам. Сапоги вязли в рыхлом материале, но походка была легкой, почти кошачьей – рессорной походкой кавалериста, привыкшего к седлу. Лишь легкая скованность в левой ноге выдавала старую травму. Его взгляд скользнул по Семёну Грубому, замершему в центре арены. Не оценивая, не изучая. Как инженер взглянул бы на сломанный механизм. Грубый фыркнул, плюнул к его ногам:
– Чего встал, герой? Боишься? Или ждешь, пока мамка благословит? – его голос сорвался на визгливую ноту. Адреналин и злоба били ключом.