16. Без браслетов
Свобода пахла лекарствами.
Не ветром, не дождём и не чистым воздухом после бури, каким я когда-то представляла себе освобождение. Не тем лёгким вдохом, который должен был бы прийти, когда с запястий наконец исчезает тёмный металл. На деле свобода пахла кровью, антисептиком, влажным камнем, обожжённой кожей и железом, которое совсем недавно раскалилось на мне до белизны, треснуло и разлетелось, не выдержав того, что пыталось удержать.
Я сидела на койке в медблоке и смотрела на свои руки. Запястья были голыми, красными, странно чужими. На коже остались ожоги от подавляющих браслетов: не просто следы давления, а настоящие кольца боли, будто система решила оставить на мне свою подпись даже после того, как её металл сломался. Левое запястье пострадало сильнее. Там браслет треснул первым, выгнулся внутрь перед тем, как разлететься, и оставил неровный, рваный след. На правом ожог был почти идеальным кругом — слишком аккуратным, слишком правильным, словно Вейрхолд даже разрушение умел превращать в форму.
Селена осторожно держала мою руку в своих ладонях. Вода тонкой прохладной плёнкой ложилась на кожу, снимая жар, но не уходила глубоко. Она работала аккуратно, почти поверхностно. Не потому, что не могла сильнее. Я уже знала, что могла. Просто вокруг было слишком много глаз, и каждый из них был готов превратить любое её лишнее движение в вопрос, подозрение или отчёт.
Келлер стоял рядом с медицинским планшетом. У стены — двое солдат. Ещё один у двери. На потолке горели три диагностических кристалла: первый следил за пульсом, второй — за температурой, третий — за магическим фоном.
Третий я ненавидела особенно. Он висел надо мной, как маленький светящийся доносчик, которому не нужно было понимать, что происходит, чтобы всё равно фиксировать каждое моё отклонение от нормы.
— Ещё больно? — спросила Селена.
Я посмотрела на запястье, потом на неё.
— Терпимо.
Она молча продолжила охлаждать кожу.
Раньше она, наверное, уточнила бы, что именно я называю "терпимо". Сейчас не стала. Возможно, устала. Возможно, уже поняла, что если я вообще отвечаю, значит, пока не разваливаюсь окончательно.
На её рукаве всё ещё была кровь. Не моя.