Глава 16

Воздух в прихожей загустел, став тяжёлым и колючим. Хёнджин смотрел на Феликса, на его новые, неестественно-белые волосы, и внутри у него всё переворачивалось. Это был не просто новый цвет. Это был акт самоуничтожения, крик, который он не мог проигнорировать.

«Покрасился, — ответил Феликс, и его голос прозвучал плоским, выхолощенным, будто он отрепетировал эту фразу. — Мне надоел мой рыжий цвет. Что, не нравится?»

Он сделал шаг в сторону, намереваясь пройти мимо, уйти в свою комнату и запереться, спрятаться от этого пронизывающего взгляда. Но Хёнджин не дал ему этого сделать.

Его рука стремительно выстрелила вперёд, и сильные пальцы впились в плечо Феликса, останавливая его. Феликс попытался вырваться, но хватка была стальной.

«Отстань!» — бросил он, пытаясь придать голосу злости, но получился лишь испуганный шёпот.

И тогда Хёнджин, не говоря ни слова, резко притянул его к себе. Это не было объятие в привычном смысле. Это был жёсткий, почти грубый захват. Он обвил руками его спину, прижал к своей груди так сильно, что Феликс на мгновение перестал дышать. Его лицо уткнулось в ткань худи Хёнджина, а в ноздри ударил знакомый запах — стирального порошка, кожи и чего-то неуловимого, что было сущностью самого Хёнджина.

«Дурак ты… — прошептал Хёнджин прямо ему в ухо, и его голос дрогнул, срываясь. В нём не было ни насмешки, ни злости. Только какая-то сдавленная, отчаянная нежность. — Совсем ебнулся? Ты… ты что, вообще не понимаешь?»

Феликс замер. Его тело, готовое к борьбе, обмякло. Он стоял, не в силах пошевелиться, слушая, как бешено бьётся сердце Хёнджина. Оно стучало так же часто и громко, как его собственное. Он чувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки, и это тепло растопляло лёд внутри него. Он не отвечал. Просто стоял, позволяя себя держать, впитывая это молчаливое, яростное причастие.

---

Тем временем Сынмин, сидя у себя в комнате и в сотый раз прокручивая в голове ту ночь, внезапно резко встал. Лицо его исказилось гримасой презрения — к самому себе.

«Сижу тут, как последняя шлюха, ною из-за какого-то ублюдка, — прошипел он сам себе. — Хватит это терпеть».

Он вышел из дома и направился прямиком в тот самый клуб. Музыка, оглушающая и примитивная, встретила его как старого знакомого. Он прошёл к бару, заказал самый крепкий виски, залпом осушил стакан и окинул взглядом танцпол. Его обычная похабная ухмылка медленно поползла на лицо. Он заметил компанию девушек и, не раздумывая, направился к ним. Его движения снова стали развязными, жесты — уверенными. Он шутил, смеялся, его пальцы небрежно скользили по руке одной из них. Он не просто вернулся к старому. Он с удвоенной силой вгрызался в эту жизнь, пытаясь заглушить внутренний крик ещё более громким внешним шумом.

---

В это же время в тихом, почти безлюдном парке Джисон с замиранием сердца искал Минхо. Тот сидел на скамейке под старым клёном, уткнувшись в толстый фолиант по театральному искусству. На его лице была сосредоточенная гримаса, он что-то конспектировал на полях, и его длинные пальцы перебирали страницы.

Джисон подошёл, чувствуя, как подкашиваются ноги.
«Минхо?»

Тот поднял глаза, и в них на секунду мелькнуло раздражение, которое тут же сменилось привычной насмешливой маской. «О, белочка. Ты заблудился? Твой лес в другом конце города».

Джисон сглотнул комок в горле. Его ладони вспотели. «Мне нужно тебе кое-что сказать».

«Говори. Только быстро, у меня тут Станиславский, он не любит, когда его отрывают от важных мыслей».

Джисон глубоко вдохнул, собираясь с духом, и выпалил, глядя куда-то в район пуговиц на рубашке Минхо: «Я в тебя влюбился!»

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Минхо закрыл книгу, медленно, и поднял на Джисона безразличный взгляд.

«Джисон, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Ты милый. Как щенок. Но ты не в моём вкусе. И наша сцена… — он сделал театральную паузу, — наша сцена романтики ещё не дописана. Автор, видимо, отложил её где-то на главу двадцатую, если вообще собирается к ней возвращаться. Так что не трать своё время».

Он снова открыл книгу, демонстративно погрузившись в чтение. Джисон стоял, чувствуя, как его лицо пылает огнём, а сердце превращается в комок льда. Он не знал, что сказать. Он просто развернулся и побрёл прочь, оставив Минхо наслаждаться его одиночеством и великим искусством.

А в прихожей их общего дома Хёнджин всё ещё держал Феликса, и их общее молчание было громче любого крика.