Глава 15

Понедельник в школе стал воплощением хрупкого, обманчивого затишья. Ни намёка на шёпот за спиной, ни странных взглядов. Слух о пьяном скандале, казалось, не просочился сквозь стены клуба. Но это затишье было похоже на тонкий лёд над глубокой водой, и все это чувствовали.

Феликс стал мастером невидимости. Он не просто избегал Хёнджина — он растворялся в пространстве. Его движения были рассчитаны так, чтобы их пути не пересекались: разные маршруты по коридорам, обед в разное время, взгляд, устремлённый в пол или в окно, но никогда — в сторону Хёнджина. Это была не детская обида, а глухая, отчаянная стена, выстроенная из стыда и страха.

Хёнджин в ответ лишь закалялся. Он стал холоднее гранита, его ледяная маска не давала ни единой трещины. Он делал вид, что не замечает этого игнора, будто Феликс стал прозрачным, незначительным пятном на периферии его зрения. Но по ночам, лежа без сна, он слышал каждый шорох за стеной, и тишина между ними гудела в ушах навязчивым, невыносимым звоном.

Во время большой перемены Феликс сидел на старой скамейке во дворе школы, уставясь в свой телефон, но не видя его. К нему подошёл Джисон, его лицо было необычно серьёзным.

«С тобой всё нормально? — спросил он, садясь рядом. — Ты какой-то… отстранённый. И с Хёнджином вы будто инопланетяне друг для друга».

«Всё нормально, — автоматически ответил Феликс. — Просто… устал».

Джисон вздохнул, глядя куда-то вдаль, на голые ветки деревьев. «Знаешь, я, кажется, влюбился». Он произнёс это так тихо, что слова едва долетели до Феликса.

Это вырвало Феликса из его оцепенения. Он повернулся к другу. «В кого?»

Джисон покраснел, нервно теребя шнурок на своём рюкзаке. «В Минхо». Он выпалил это имя и тут же сжался, будто ожидая удара.

Феликс откровенно обалдел. «В Минхо? Но он же… он же циник, он всех высмеивает. И он старше. И он… Минхо».

«Я знаю! — прошептал Джисон с отчаянием. — Но когда он говорит, я не могу отвести взгляд. А его улыбка… она редкая, но когда он улыбается по-настоящему… Чёрт, я знаю, что это безумие. И я не знаю, как ему сказать. Он же, наверное, сметёт меня нахрен с одного раза».

Феликс смотрел на искренний, полный страха и надежды взгляд друга, и в его собственной груди что-то сжалось. Он понимал это чувство. Понимал слишком хорошо. Но его собственный бардак не оставлял сил дать совет. Он просто слабо улыбнулся. «Удачи. Тебе понадобится адское количество храбрости».

---

Тем временем Сынмин был тенью самого себя. Его обычная похабная ухмылка исчезла, сменившись бледной, напряжённой маской. Он не болтал на переменах, не отпускал грязных шуток. Он сидел один, уставившись в одну точку, и его пальцы нервно дёргались. Стоило кому-то из парней нечаянно коснуться его плеча, как он вздрагивал и отшатывался, будто его обожгли. Ту ночь он переживал снова и снова, и каждый раз его охватывала одна и та же волна тошнотворного унижения и гнева. Он, всегда ставивший себя выше других, попал в самую унизительную ловушку, и этот удар по его самолюбию был сокрушительным.

---

После уроков Банчан поймал Хёнджина у выхода из школы. Он положил свою тяжелую руку ему на плечо, не давая уйти.

«Как ты?» — спросил Банчан просто, без предисловий.

Хёнджин попытался отстраниться. «Нормально».

«Не ври. Я вижу, что между вами стена. После той ночи…» Банчан не стал уточнять, какой именно. «Он как? Феликс?»

При этом имени Хёнджин напрягся. «А с чего ты решил, что мне не похуй?»

«Потому что если бы тебе было похуй, ты бы не бежал за ним на мост. И не смотрел бы на него сейчас так, будто пытаешься просверлить его взглядом стену, которую сам же и построил». Банчан вздохнул. «Иногда, Хёнджин, чтобы стать сильнее, нужно просто перестать бояться быть слабым. Или хотя бы признаться себе, чего ты боишься на самом деле».

Хёнджин ничего не ответил. Он просто молча стряхнул его руку с плеча и пошёл прочь, но слова Банчана засели у него в мозгу, как заноза.

---

Вечером того же дня Феликс стоял перед зеркалом в ванной. В его руках была коробка с краской для волос — ядовито-платиновый блонд. Его рыжие волосы, его визитная карточка, казались ему теперь клеймом — слишком ярким, слишком заметным, слишком… им. Он хотел стереть себя. Стать другим. Исчезнуть.

Он нанёс едкую массу на свои волосы, и запах аммиака заполнил всё пространство. Он сидел, укутанный в полотенце, и смотрел, как краска разъедает его прежний облик. Это было больно и неприятно, но эта боль была очищающей. Казалось, будто он сдирает с себя старую, испачканную кожу.

Когда он наконец смыл краску и посмотрел на своё отражение, он едва узнал себя. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Холодный, почти призрачный блондин с пронзительным взглядом и бледной кожей. Рыжего, солнечного Феликса больше не существовало.

Он вышел из ванной, и в этот же момент из своей комнаты вышел Хёнджин. Их взгляды встретились в узком коридоре.

Хёнджин замер. Его глаза, всегда такие контролируемые, расширились от неподдельного, животного шока. Он смотрел на эти белые, почти серебряные волосы, на это новое, чужое лицо, и его собственная маска треснула. В его взгляде было нечто большее, чем удивление. Было что-то вроде… паники. Будто единственная путеводная нить в его тёмном мире внезапно порвалась.

«Что ты с собой сделал?» — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине прихожей. И в этих четырёх словах был не просто вопрос. В них был сдавленный крик, обвинение и та самая, тщательно скрываемая потеря, которую он так отчаянно пытался в себе задавить.