Глава 5

Мягкий, бархатный баритон учителя истории заполнил класс, пытаясь заткнуть дыру, пробитую незваным визитом. «…и таким образом, императрица Ки, корейская наложница, ставшая правительницей монгольской империи Юань, является примером того, как воля и ум могут перевернуть саму судьбу…»

Судьба. Феликс смотрел в учебник на портрет властной женщины с холодными глазами. Что она знала о судьбе? Судьба — это не трон. Судьба — это быть запертым в четырёх стенах с человеком, который смотрит на тебя, как на ошибку природы. Он чувствовал жар этого взгляда у себя на затылке, будто Хёнджин выжег там раскалённым железом клеймо.

Звонок прозвенел, как освобождение. Джисон, всё ещё выглядевший виноватым и растерянным, схватил свой рюкзак. «Феликс, прости, мне срочно надо домой, родители устроили разборки из-за оценок. Ты точно в порядке?»

«Да, да, конечно», — Феликс снова натянул свою улыбку, ставшую уже совсем тонкой и хрупкой, как паутина. «Иди, не волнуйся».

Джисон с сомнением посмотрел на него, но в конце концов кивнул и убежал, растворившись в толпе.

Сынмин, тем временем, подошёл к парте Хёнджина. Он стоял, пока тот медленно, с преувеличенной неспешностью, складывал учебники в потрёпанный рюкзак.

«Пошли, — бросил Сынмин, кивая в сторону выхода. — Запас на нуле. Нужно взять пачку».

Хёнджин молча поднялся. Синяк на его скуле стал отчётливее, багрово-синим пятном на бледной коже. Он молча последовал за Сынмином, надвинув капюшон на голову.

---

Ноябрьский воздух был колючим и влажным. С неба, наконец, начали падать первые по-настоящему зимние снежинки — крупные, ленивые, тающие на тротуарах и плечах прохожих. Сеул постепенно укутывался в белое безмолвие. Они шли в ближайший круглосуточный магазин, молча, уткнувшись в асфальт. Хёнджин купил свою обычную пачку, крепких, без фильтра. Разорвал целлофан, зажал одну сигарету в зубах, но не закурил, просто чувствуя горьковатый вкус табака на языке.

«Вечером свободен?» — спросил Сынмин, выпуская струйку дыма в снежную муть. «Пошли в клуб. Там новые танцовщицы, говорят, огонь. Нужно развеяться, после сегодняшнего дерьма».

Хёнджин покачал головой, не глядя на него. «Не хочу».

«Что значит «не хочу»? — Сынмин фыркнул. — Там будут сиськи, жопы и дешёвый виски. Что тебе ещё надо?»

«Я сказал, не хочу», — голос Хёнджина был плоским, без интонаций.

Сынмин остановился, рассматривая его с прищуром. Снежинки таяли в его ирокезе. На его лице расползлась ухмылка. «Погоди-ка… А ты чего такой скучный? Минхо вон тоже сегодня какой-то задумчивый был. Неужели… — он свистнул, — неужели наш ледяной принц таки греется не с теми? Может, тебе не девок, а пацанов? Ты че, пидор, что ли?»

Слово повисло в морозном воздухе, острое и грязное, как осколок стекла.

Хёнджин замер. Всё его тело напряглось, как струна. Он медленно повернул голову, и его взгляд, полный такой немой, животной ярости, что Сынмин инстинктивно отступил на шаг.

«Повтори», — тихо сказал Хёнджин. Тише падающего снега.

Сынмин засмеялся, но смех получился нервным, надтреснутым. «Брось, я же шучу! Вижу же, не в духе. Ладно, ладно, пошли, замёрз уже, блядь».

Хёнджин ещё секунду смотрел на него, словно решая, стоит ли тут же наброситься и разбить ему лицо. Потом развернулся и пошёл прочь, оставив Сынмина одного с недокуренной сигаретой. Такое ощущение, будто мороз стал ещё лютее.

---

Квартира была пустой и тёмной. Феликс щёлкнул выключателем, и свет люстры болезненно ударил в глаза. Тишина. Такая оглушительная после школьного гама. Он прошёл в свою комнату, сбросил рюкзак, потом долго стоял под душем, почти ошпаривая кожу, пытаясь смыть с себя этот день — запах библиотечного табака, взгляд Хёнджина, звук его голоса.

Он поужинал в одиночестве, разогрев в микроволновке оставленную мамой еду. Ел стоя, у окна, глядя на огни города, утопающие в снежной пелене. Еда была безвкусной.

Потом он закрылся в своей комнате. Достал из-под матраса небольшую тетрадь в тёмно-синей коже — свой дневник. Он открыл её на свежей странице. Ручка замерла в воздухе. Что писать? О чём говорить с этой пустотой?

Он глубоко вздохнул и начал выводить аккуратные буквы.

«Сегодня снова шёл снег. Красиво. И очень одиноко.
Он смотрел на меня так, будто хотел стереть с лица земли. А я… а я, как последний идиот, поймал себя на мысли, что даже эта ненависть в его глазах лучше, чем полное равнодушие. Потому что это хоть какое-то чувство. Потому что это значит, что я для него существую.
Я становлюсь больным. Это ненормально — хотеть внимания того, кто тебя уничтожает.
Иногда мне кажется, что мы просто два одиноких призрака в этом большом городе. И мы обречены вечно ходить кругами, задевая друг друга, причиняя боль, потому что не знаем другого способа прикоснуться.»

Он отложил ручку и закрыл дневник. Снаружи доносился лишь глухой шум города. И тихий, едва уловимый звук — скрип входной двери. Хёнджин вернулся.

Феликс замер, слушая. Шаги в прихожей. Тяжёлые, усталые. Потом — тишина. Хёнджин не пошёл на кухню, не включил свет в гостиной. Он просто прошёл в свою комнату и закрыл дверь.

И снова воцарилась тишина. Такая же густая и невыносимая, как и до его прихода.