Глава 4

Ледяная вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть. Феликс с силой тер мокрыми ладонями лицо, смывая следы слёз и размазавшуюся тушь. В зеркале на него смотрело бледное, испуганное существо с покрасневшими глазами. Он ненавидел это отражение. Ненавидел свою слабость.

С глухим стуком он поставил телефон на держатель, прицепленный к стене кабинки. Его пальцы, всё ещё дрожа, привычным движением включили камеру. Он сделал глубокий вдох, расправил плечи и нажал «запись».

«Всем привет, это снова Феликс», — его голос прозвучал неестественно бодро, вымученно. Он натянул на лицо ту самую, вышколенную годами, солнечную улыбку. «Просто заскочил в школьный туалет, чтобы сказать вам одну важную вещь. Иногда бывает паршиво. Иногда кажется, что весь мир против тебя, и ты просто хочешь спрятаться и плакать. И это… нормально. Это не делает вас слабым. Это делает вас живым. Главное — потом умыться, выйти за эту дверь и продолжать светить. Хотя бы потому, что кто-то там, в этом сером мире, может быть, ждет именно вашего света. Любите себя. Обнимаю».

Он выключил запись, не глядя на результат. Сердце бешено колотилось, будто он только что пробежал марафон. Эта минутная искренность, втиснутая между фальшивой улыбкой и пафосными словами, вымотала его больше, чем все предыдущие слезы. Он быстро смонтировал клип, наложил яркий фильтр, скрывающий красноту глаз, и выложил в соцсети. Маска была надета обратно.

Выйдя из туалета, он снова включил камеру, на этот раз для короткого влога. «А вот и наша школа, друзья! — весело проговорил он шёпотом, снимая пустой коридор. — Место, где рождаются мечты и… иногда умирает надежда на домашнее задание». Он неуклюже пошутил, пытаясь вернуть себе привычный образ. Камера поймала его тень на стене — одинокую и вытянутую.

---

Чонин сидел на подоконнике в пустом классе информатики, уставившись в экран своего ноутбука, но не видя код. Перед его внутренним взором стояло другое лицо — с острыми скулами, разбитой губой и глазами, полными ледяной ярости и бездонной боли. Хёнджин.

Он наблюдал за ним два года. Сначала это было просто любопытство к замкнутому новичку с красивыми руками. Потом любопытство переросло в навязчивый интерес, а затем — во что-то большее, о чем Чонин боялся себе признаться. Он видел, как Хёнджин рисует в углу кафе, как трогает кольцо, когда нервничает, как отстраняется от всех прикосновений. Он собирал эти моменты, как коллекционер, зная о Хёнджине больше, чем кто-либо другой.

И сейчас, зная о драке в библиотеке, он чувствовал странное сжатие в груди. Не просто беспокойство, а ревнивую, едкую тревогу. Его Хёнджин пострадал. Его Хёнджин был унижен из-за этого рыжего австралийца.

Он захлопнул ноутбук. Решение созрело мгновенно. Ему нужно было его увидеть. Убедиться, что с ним всё в порядке. Под предлогом простой человеческой заботы подойти ближе, вдохнуть его запах — табака, кофе и чего-то горького, что всегда витало вокруг Хёнджина.

---

Урок истории был адом. Феликс сидел, уставившись в учебник, но буквы расплывались в мутные пятна. Он чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, прожигающий, полный немой ненависти. Он знал, откуда он шёл. С задней парты, у окна.

Хёнджин не сводил с него глаз. Его разбитая губа распухла, на скуле проступал синеватый след будущего синяка. Но это не было просто злорадство или злоба. Это был взгляд хищника, вычисляющего уязвимость жертвы. Взгляд, который говорил: «Ты думал, это конец? Это только начало. Ты заплатишь за каждый мой синяк».

Феликс пытался не смотреть в его сторону, сжимая в кармане кулаки. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. В какой-то момент их взгляды встретились — на долю секунды. И в этих тёмных, почти чёрных глазах Феликс прочитал не просто ненависть. Он прочитал что-то сложное, запутанное, какую-то внутреннюю борьбу, которая пугала его даже больше, чем прямая угроза.

Дверь в класс скрипнула и открылась. На пороге стоял Минхо. Он был в своём театральном — чёрные узкие брюки, свободная рубашка, на шее — шейный платок. Он выглядел так, будто случайно зашёл на чужую съёмочную площадку.

«Извините за вторжение, господин учитель, — Минхо слащаво улыбнулся, его голос звучал как удар хлыста по напряжённой тишине. — Мне нужно на секунду к Хёнджину. Семейное дело».

Учитель, смущённый такой наглостью, лишь беспомощно кивнул.

Все глаза в классе устремились на Хёнджина. Тот не шелохнулся, но Феликс заметил, как его пальцы резко сжали край стола.

Минхо, не спеша, прошёл между рядами и присел на корточки рядом с партой Хёнджина, спиной к классу. Его губы почти касались уха Хёнджина.

«Привет, ледышка. Принес тебе привет из реального мира, — его шёпот был ядовитым и сладким одновременно. — Родители опять устроили истерику. Говорят, актёр — это не профессия, что я позорю семью. Предлагают пойти в менеджеры, представляешь?» Он коротко, беззвучно усмехнулся. «Сижу на паре, смотрю на этих самодовольных идиотов, и думаю… а ведь ты прав. Весь мир — дерьмо. И единственный способ выжить — быть холоднее его».

Хёнджин не ответил. Он сидел неподвижно, глядя перед собой, но Феликс видел, как напряглась его шея, как замерли его пальцы. Минхо говорил с ним на одном языке — языке боли и отчуждения. И в этот момент Феликс с болезненной ясностью осознал, что между ним и Хёнджином стоит не просто стена. Стоит целая вселенная, населённая такими, как Минхо, которые понимали его боль лучше, потому что сами были изранены.

Минхо похлопал Хёнджина по плечу и так же неспешно удалился, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и тяжёлое, гнетущее молчание.

А Хёнджин снова уставился на Феликса. Но теперь в его взгляде, помимо ненависти, читалось что-то новое — мрачное удовлетворение. Будто визит Минхо лишь подтвердил его правоту: они с Феликсом были из разных миров, и один из этих миров был обречён на страдание. И Хёнджин уже выбрал свой.