Глава 13

Ярость, пьяная и безрассудная, ударила Феликсу в голову. Его, как куклу, тащат за руку, унижают перед всеми? Хреново!

«Пошёл на хуй, Хёнджин! — он рванулся, с силой вырывая руку. Его голос сорвался на визгливый крик, перекрывавший грохот музыки из клуба. — Не тронь меня! Ты кто такой, чтобы меня таскать? Ты мой папаша? Или мой пёс, которого я не кормил?»

Хёнджин развернулся к нему. Его лицо на улице, под светом уличного фонаря, было искажено такой ледяной яростью, что прохожие инстинктивно обходили их стороной.

«Ты вообще в себе, ублюдок? — прошипел он, подступая ближе. — Ты понимаешь, что ты тут на всю округу несёшь такую хуйню, после которой нам обоим в этой школе житья не будет?»

«А мне похуй! — орал Феликс, размахивая руками. — Мне похуй на школу! Мне похуй на тебя! Пусть все знают, какой ты лицемерный пидор! Целуешь, а потом говоришь, что это ошибка! Ты просто трясёшься за свою никчёмную репутацию!»

«Это не про репутацию! Это про то, что ты, пьяное говно, сейчас наговоришь такого, что потом сам же и повесишься! Или опять на мост пойдёшь?» — крикнул Хёнджин, теряя над собой контроль.

В этот момент из клуба выбежал Сынмин, с сияющими от возбуждения глазами. «Эй, эй, успокойтесь, любовнички! На людей смотрите! Устраиваете тут цирк!»

«А ты заткнись, сука! — рявкнул на него Хёнджин. — Это всё из-за твоего ебаного языка!»

«Я всего лишь факты констатировал!» — огрызнулся Сынмин.

Их трёхсторонний крик перерос в неразбериху. Феликс пытался ударить Хёнджина, но тот ловко увернулся и схватил его в замок. Феликс выл от бессилия. Сынмин хохотал.

На тротуаре с резким скрипом тормозов остановилась чёрная иномарка. Окно опустилось, и оттуда высунулась голова Минхо.

«Ну, блядь, сборник классических драм прямо на асфальте, — прокомментировал он, с наслаждением наблюдая за спектаклем. — Садитесь в машину. Быстро. Пока вас мусора не забрали, или кто-нибудь из вас не получил по ебалу».

«Не поеду я с ним никуда!» — выл Феликс.

«А ты, — Минхо посмотрел на него ледяным взглядом, — либо сядешь в машину добровольно, либо я тебе помогу, и будет больно. Выбирай».

Хёнджин, стиснув зубы, почти задушил Фелика в захвате и потащил его к машине. Сынмин, не дожидаясь приглашения, запрыгнул на переднее пассажирское сиденье. «Погнали!»

Минхо привёз их к дому Хёнджина и Феликса. Всю дорогу царило гнетущее молчание, нарушаемое лишь пьяным бормотанием Феликса. Они вчетвером поднялись в квартиру.

Хёнджин с силой швырнул Феликса на диван в гостиной. Тот грузно повалился на бок и тут же начал бредить.

«Он… он думает, что он такой крутой… с его холодным взглядом… а сам… сам боится… боится, что он такой же, как я… такой же урод…» — слова были бессвязными, но били точно в цель.

Хёнджин стоял над ним, сжав кулаки, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Он смотрел на это пьяное, несчастное существо, и в его глазах бушевала война — между желанием придушить его и диким, необъяснимым желанием прижать к себе и никогда не отпускать.

Минхо, наблюдая за этой сценой, покачал головой. «Ну, вы развлекайтесь. Моя миссия выполнена». Он повернулся к Хёнджину. «Справишься?»

Хёнджин кивнул, не глядя на него. «Да. Спасибо».

Сынмин, которому наскучила эта драма, уже стоял у двери. «Я пошёл назад, в клуб. Там хоть адекватные тёлки есть». И он скрылся за дверью.

Минхо ушёл следом, оставив их одних.

Хёнджин подошёл к дивану. Феликс уже начал засыпать, его бормотание становилось всё тише. Он был бледным, его одежда помята, а на щеке сиял след от его же собственных слёз.

Хёнджин сел на корточки рядом с диваном. Он не прикасался к нему. Он просто смотрел. Смотрел на того, кто всколыхнул в нём всё самое тёмное и самое запретное.

Феликс шевельнулся и прошептал уже почти беззвучно, перед тем как окончательно провалиться в сон: «…просто хочешь, чтобы тебя любили… а тебя… тебя ненавидят даже те, кто должен…»

Хёнджин закрыл глаза. Его собственное сердце бешено колотилось в груди. Он поднялся, накрыл Феликса пледом, снятым с кресла, и потушил свет.

«Спи, дурак, — его шёпот прозвучал в полной темноте, сливаясь с тиканьем часов в прихожей. — Мир не рухнет, пока ты спишь. Или рухнет. Но по крайней мере, ты будешь слишком пьян, чтобы это заметить».

Он не ушёл в свою комнату. Он остался сидеть в кресле напротив дивана, карауля его сон, как суровый, молчаливый страж у ворот собственного ада.