Глава 11

Воздух в подсобке загустел до состояния киселя. Казалось, можно было рукой потрогать шок, витавший между всеми присутствующими. Хёнджин и Феликс отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Губы Феликса были красноречиво распухшими, а на щеках алели следы от пальцев Хёнджина. Сам Хёнджин стоял, тяжело дыша, с лицом, на котором попеременно сменялись ярость, паника и стыд.

Первым пришёл в себя Чонин. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось гримасой такой боли и предательства, что стало страшно смотреть. Он смотрел на Хёнджина, своего Хёнджина, который только что страстно целовал того, кого, казалось, ненавидел.

Джисон был просто бледен и растерян. «Феликс? Что… что это?»

Но вмешался Сынмин. Он медленно опустил телефон, с наслаждением наблюдая за спектаклем. «Ну, видимо, выяснение отношений перешло на новый уровень. Очень трогательно».

Хёнджин сделал шаг вперёд, его кулаки сжались. Вся его поза излучала угрозу. «Если хоть одно слово… хоть один fucking звук об этом выйдет за пределы этой комнаты… — его голос был низким и смертельно опасным. — Я вас всех по одному переломаю. Понятно?»

Джисон, всё ещё в ступоре, кивнул. Чонин молчал, его взгляд был пустым. Сынмин усмехнулся, делая вид, что застёгивает молнию на губах. «Конечно, конечно, ледышка. Твои грязные секреты в безопасности. От меня».

Но едва они все вышли из подсобки и разошлись в разные стороны по коридору, Сынмин уже достал телефон. Он набрал номер Минхо, и как только тот ответил, он прошипел в трубку: «Ты сиди? Приготовься. Только что был свидетелем самого эпичного пиздеца. Наш ледяной принц Хёнджин и его рыжий братец… ой, прости, НЕ братец, судя по всему… только что занимались друг другом ртом в подсобке истории. Да-да, я не шучу. Чонин в истерике, Джисон в ауте. Драма, блядь, шекспировская».

---

На уроке литературы учительница говорила о вечной классике — о трагедии «Ромео и Джульетта», о любви, разрывающей границы вражды. Феликс не слышал ни слова. Он сидел, уставившись в одну точку, его губы всё ещё горели. Он чувствовал на себе взгляд Хёнджина, тяжёлый и неотрывный, и взгляд Джисона — растерянный и вопрошающий.

Когда звонок наконец освободил их, Джисон тут же набросился на Феликса.
«Феликс,чёрт возьми, объясни! Ты и Хёнджин? Серьёзно? Но вы же… вы же ненавидите друг друга!»

Феликс молча отстранился от него. «Джисон, пожалуйста… не сейчас. Я не могу».
«Но что это было?Это он тебя заставил? Он что, шантажирует тебя?»
«Нет!— вырвалось у Феликса с такой силой, что Джисон отшатнулся. — Всё сложно. Я не могу говорить».

Он схватил свой рюкзак и почти побежал прочь. Хёнджин, видевший эту сцену, молча последовал за ним.

---

Они шли домой пешком. Ноябрьский ветер гнал по улице рваные клочья снежной крупы. Они не смотрели друг на друга, но напряжение между ними было осязаемым, как стена.

«Что теперь будет?» — тихо, почти шёпотом, спросил Феликс, ломая молчание.
«Ничего,— отрезал Хёнджин, глядя прямо перед собой. — Ничего не должно быть. Это была ошибка. Помешательство».
«Ошибка?»— Феликс засмеялся, и смех его прозвучал горько и неестественно. «Два раза подряд? Это уже не ошибка, Хёнджин. Это закономерность».

Хёнджин резко остановился и схватил его за локоть. «Что ты хочешь от меня услышать? Да, я поцеловал тебя! Да, мне… мне было не всё равно, когда ты решил свести счёты с жизнью! Но это не меняет ничего! Ни-че-го! Мы — братья. Сводные, но братья. И этот… этот пиздец, что между нами происходит — он неправильный! Это грех, это мерзость!»

Феликс вырвал руку. В его глазах стояли слёзы. «А я разве просил тебя меня спасать? А я разве просил тебя меня целовать? Ты сам лезешь ко мне, сам запутываешь всё, а потом называешь это мерзостью! Может, ты просто боишься признаться, что я тебе не безразличен?»

В этот момент у Феликса зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и с глубоким вздохом поднёс его к уху. «Мама?»

Хёнджин отвернулся, давая ему поговорить, но слышал обрывки фраз. «Да, я понимаю… Всё в порядке… Не волнуйся… Да, мы справимся… Хорошо. Спи спокойно».

Феликс опустил телефон. Его лицо выглядело усталым и постаревшим.
«Командировка затянется.Ещё на неделю, как минимум. Мама сказала, чтобы мы не ссорились и вели себя хорошо». Он снова горько усмехнулся. «Слишком поздно для этого, да?»

Они снова пошли, но теперь молчание между ними было другого качества. Не враждебным, а тяжёлым, обречённым. Они были одни в этом большом городе. Совсем одни. И стены их общего дома, лишённые теперь даже призрачного присутствия родителей, казались выше и холоднее, чем когда-либо. А в кармане Сынмина уже лежала фотография, которая могла разрушить всё, что только начало прорастать сквозь лёд.