Глава 32. Исцеление
Тихо скрипят колеса, постукивают ободья о камни мощеной дороги, мерно цокают копыта лошадок. Сквозь парусину, обтягивающую верх и бока повозки, то и дело пробиваются птичьи голоса — то трескотня потревоженного дрозда, то скрипучий крик сойки, то карканье вороны. Лежа на тянущейся вдоль борта полке, прикрыв глаза, Танька слушает эту музыку странствий, а еще вдыхает доносящиеся снаружи дорожные запахи — пыли, сена, конского пота, с нет-нет да и врывающимися терпкими примесями то свежескошенной травы, то срубленной ольхи, то торфяного дыма. Но вот смотреть ей сейчас вроде бы и не на что. Внутренность фургона изучена, кажется, уже во всех подробностях, а снаружи почти ничего и не увидеть: много ли разглядишь через узкую прореху в едва приоткрытом пологе? Даже лошадей, тянущих фургон, — и тех видно едва-едва.
Упряжкой теперь правит Робин, недавно сменивший Гвен на облучке. Сама же Гвен устроилась напротив Таньки, между Сваммом и Санни. А рядом с сидой, у самой ее головы, примостилась непривычно молчаливая Орли. Да и остальные тоже притихли. Изредка Санни тихо бросает Свамму несколько отрывистых саксонских слов, тот шепотом отвечает — и всё. А что́ они друг другу говорят — не поймешь!
Начиналась поездка неплохо. Свежий воздух и новые впечатления вроде бы оживили Таньку, она даже перебралась к самому пологу и какое-то время, приникнув к проему, с увлечением рассматривала окрестности. Вскоре, однако, ей опять стало нехорошо: разболелась голова, сжало виски, потом носом пошла кровь. Орли всполошилась, заставила остановить лошадей, долго ее обихаживала, останавливала кровь, как умела... И теперь вот приходится ехать лежа — так хотя бы не болит голова. Но мутная пелена перед глазами все равно никуда не девается...
Стук под колесами внезапно затихает, и даже звук копыт становится другим — мягким, приглушенным.
— Поспи, холмовая, — шепчет Орли, наклонившись к самому Танькиному уху. — Робин на проселок повернул, теперь трясти не так будет.
Шепот подруги сейчас по-настоящему тихий — не только по людским, но и по сидовским меркам: щадит слух, не бьет по барабанным перепонкам. Кажется, прежде только мама и умела шептать ей на ухо так осторожно, так нежно, так ласково: даже у нянюшки Нарин это не получалось. И как только Орли, обычно такая шумная, сумела рассчитать силу своего голоса?
Танька благодарно кивает, улыбается, потом поворачивается к дощатому борту повозки, закрывает глаза, пытается задремать — но сон приходит не сразу.
* * *