2. Хозяин чащи
Матиас с глухим стуком опустил тяжёлый засов на кованые скобы. Железный лязг прозвучал для Ганса смертным приговором. В очаге догорали угли, их багровые угасающие отсветы плясали на суровом лице охотника. В этом неверном, зловещем пламени белёсый шрам на его губе залёг глубже, а серые с желтизной глаза потемнели, став похожими на волчьи омуты.
— Раздевайся, — сказал он наконец.
— Что?.. Нет, — Ганс отшатнулся. — Я не буду... Я не венчался с вами, я не жена вам, не...
— Церковного старосты здесь нет. Есть я. И есть ты. Раздевайся сам, или я сорву эти вшивые лохмотья вместе с твоей кожей.
Юноша не шевелился, парализованный ужасом, лишь сильнее вжимал подбородок в грудь, надеясь стать невидимым. Тогда охотник встал - одним текучим, хищным движением шагнул к нему и без усилия рванул ветхую ткань рубахи. Та затрещала и осталась в его кулаке грязной тряпкой. Следом полетели суконные штаны, а за ними - набедренная повязка.
— Что вы... — задохнулся юноша, тщетно прикрывая наготу дрожащими ладонями. — Нет... Пожалуйста... Не надо...
Но Матиас не слушал. Перехватив тонкое запястье омеги, он одним рывком оттащил его к лохани, стоявшей у остывающей печи. Вода, набранная из лесного ручья, дышала ледяным студёным холодом. Охотник окунул в неё жёсткую ветошь и принялся без тени жалости оттирать плечи, хрупкие ключицы и худую спину юноши от копоти и налипшей лесной грязи. Ганс закричал - не от боли, а от жгучего, выворачивающего душу унижения.
Он ждал худшего. Ждал насилия. Но вместо этого его... мыли. Как нашкодившего щенка, которого хозяин брезгливо, но тщательно приводит в порядок.
— Стой смирно, — прорычал Матиас, разворачивая его спиной к себе. Мокрая ткань прошлась между лопаток. — Воняешь, как падаль. Ты точно омега или подзаборная сука?
Конечно, охотник лукавил. Тонкий, бархатистый, испуганный аромат истинного омеги он учуял бы и за милю, сквозь любой смрад, но сейчас ему нужно было сломить приблуду - заставить замереть и подчиниться.
Ганс всхлипнул, но вырываться перестал. Он стоял голый перед человеком, которого боялся до дрожи, а тот будто и не собирался насиловать его. Смывал грязь, пот, кровь с расцарапанных коленок и бёдер. И от этой хозяйской заботы Гансу становилось почти страшнее, чем от недавней погони в ночном лесу.