Глава 11. Агата

Феликс припарковал машину у низкой ограды, и я первой заметила: дом Миши Коллинз выглядел так, будто его не выбирали, а просто получили, как временную оболочку, где не планируют оставаться надолго.

Пасмурное небо нависало над крышей тяжелым свинцом. Воздух пах влажной землей и травой, и где-то вдалеке кричала птица — коротко, тревожно, будто предупреждая.

Родители Миши приехали в Твинвуд сегодня утром. Мы встретились у входа и вместе вошли внутрь.

Джон Коллинз держался так, как держатся мужчины, привыкшие быть опорой — даже когда внутри уже давно образовалась трещина. Пожилой, худощавый, с резкими скулами и тяжелыми веками. Он выглядел усталым, словно не спал несколько суток, но заставлял себя стоять прямо.

Эмма Коллинз была другой. В ней не было внешней слабости вовсе. Даже её траурная строгость казалась продуманной: аккуратные волосы, спокойное лицо, идеально ровный голос. Но я знала такие лица. Это не спокойствие — это броня. Женщина, которая держится за жизнь зубами, чтобы не утонуть.

Мы вошли в дом.

И сразу же ударило ощущение... пустоты. Не бытовой пустоты — не той, когда просто не расставили мебель. А пустоты человеческой. Будто здесь никто не жил по-настоящему.

Зато было другое.
Растения.

И они были повсюду. На подоконниках, на полках, на полу, на специальных стойках. Маленькие деревья в горшках, лианы, странные стебли с красноватым отливом, суккуленты, травы, названий которых я бы не вспомнила даже под пыткой. Некоторые листья уже начинали желтеть, некоторые — опускались, будто уставшие держать себя вертикально.

И в этом зелёном изобилии было что-то болезненное, даже трагическое: природа отчаянно цеплялась за жизнь там, где человек исчез.

— В Гравингтоне она преподавала растениеводство и биологию, — сказал Джон Коллинз, остановившись посреди гостиной. Его голос звучал низко и глухо, словно он говорил сквозь толщу воды. — Точнее... она даже не успела начать.

Он произнес последнюю фразу с таким горьким надломом, что у меня внутри всё болезненно сжалось.

— Миша переехала в Твинвуд в июле, верно? — спросила я, стараясь держать голос ровным.

Эмма ответила сразу, словно ждала этот вопрос.

— Верно. Мы очень не хотели, чтобы она уезжала из Нью-Йорка... — она чуть замолчала, будто проверяя себя на прочность. — Но разве мы могли ей запретить? Она взрослая девушка.

Эмма говорила мягко. Даже красиво. Но её руки выдавали правду: пальцы были сцеплены слишком крепко, так, словно она держала ими собственные внутренности, чтобы те не рассыпались на пол.