Глава 10. Август
— Я заметил, что ты не ночевал дома, — говорит отец.
Мы стоим в кабинете директора — в комнате, которая всегда казалась мне слишком большой и слишком холодной, чтобы в ней можно было спокойно дышать, и даже сейчас, когда воздух здесь неподвижен, я чувствую, будто стены давят на плечи, заставляя держать спину ровно.
Тёмные шкафы поднимаются до самого потолка, гладкие, вычищенные до стерильности, и книги в них стоят ровными рядами, словно солдаты на построении. Папки, награды, посеревшие от времени фотографии — всё здесь выглядит так, будто это не кабинет человека, а музей дисциплины, где каждый предмет поставлен на место не из любви к порядку, а из необходимости всё контролировать.
Нас разделяет стол — тяжёлый, тёмный, письменный, похожий на границу, которую нельзя пересечь без разрешения, и единственное живое на нём — шахматные фигуры, разложенные, как всегда, идеально.
Отец смотрит на меня скорее безэмоционально, чем строго. Я даже чувствую, словно это не отец отчитывает сына, а, скорее, директор ругает ученика, пропускающего занятия.
Мне нечего ему ответить. Я уже давно не ночую дома, но он заметил это только сегодня, а значит, по какой-то причине решил заглянуть в мою комнату, хотя обычно он туда не заходит. Он возвращается поздно, даже в выходные отсутствует — это норма, и, наверное, поэтому в Гравингтоне я вижу его чаще, чем в собственном доме, хотя звучит это абсурдно.
— Где ты проводишь ночи, Август? — спрашивает он, вставая из-за стола.
Хотелось бы, чтобы моё имя хотя бы раз прозвучало мягко, как оно должно звучать в устах отца, но он произносит его с леденящим холодом.
Когда он подходит ближе, его фигура будто заполняет комнату, и я снова замечаю то, что замечал всегда: Каспер высокий, широкоплечий, уверенный в своей силе настолько, что ему не нужно её доказывать. Он мог бы ударить меня — мог бы сделать это легко, привычно, даже без эмоций, — но он не станет. Не здесь. Не в своём кабинете директора Гравингтона.
Поэтому он просто смотрит. Въедается своими бездонными пепельно-голубыми глазами, как сколопендра. А я вынужден выдерживать этот взгляд. Потому что знаю: если отвернуться, разговор затянется, а мне не хочется тратить на него ни секунды больше.
— Отвечай, когда я спрашиваю тебя, — его голос становится громче.
Рука поднимается и замирает возле моего лица, показывая, что он может сделать шаг дальше, если захочет, и на секунду я ловлю себя на мысли, что этот жест для него совершенно привычный.