19

После найденных документов Женя была не своя. Тревожный осадок не давал покоя — будто вся её жизнь перевернулась. Она не знала, как теперь быть рядом с Глебом. То, как он касался её, целовал, смотрел… стало для неё чужим и одновременно запретно желанным. Она избегала прикосновений, отводила взгляд, когда он смотрел на неё, и находила любые отговорки, чтобы не оставаться с ним наедине. Глеб, конечно, замечал. Не сразу, но постепенно.

— Ты что, охладела? — однажды спросил он, когда они сидели на кухне у него дома, он пил кофе, она воду.

— Нет… — она отвела взгляд.

— Ты вообще будто другая стала.

Он говорил с напряжением, будто пытался что-то вытащить из её молчания, а она спрятать. Когда он попытался взять её за руку, она еле уловимо вздрогнула. Ему это не понравилось, и он ушёл в себя. С этого вечера они стали говорить ещё реже.

Женя понимала — она не справится, пока не узнает всю правду. И однажды, оставшись дома одна, мама с утра ушла по делам, она открыла ящик, в который никогда не заглядывала. Там, среди старых документов, она нашла папку. Сначала это были какие-то безликие бумаги, медицинские карты, свидетельства, справки… Но потом она наткнулась на копию свидетельства о браке, такую же как в доме Глеба. Голубин Александр Дмитриевич и Кулешова Юлия Дмитриевна.

Она поднялась, медленно пошла к окну, облокотившись на подоконник. Он… он был её отцом? То есть, это значит… Глеб… её брат?

Она открыла другую папку. Там были какие-то фотографии, выцветшие. Свадебная, Саша и Юля, ещё молодые, влюблённые, Глеб в костюмчике с маленькой бабочкой. Она даже не сразу его узнала. Рядом фото Глеба лет двух с Юлей, где он прижимается к ней, а она держит руку на животе. Там же дата — 2005 год.

Женя села прямо на пол, разложив перед собой фотографии, документы.

После этого она не могла больше видеть Глеба, не чувствуя стыда и боли. Но всё же пыталась, притворялась. Но плохо выходило.

Когда он её поцеловал на прощание, она отстранилась.

— Прости… я просто… не хочу сегодня.

— Да что с тобой, блять, Женя? — раздражённо сказал он. — Я не понимаю.

Он ничего не понял. А она не хотела объяснять.

---

Всё было оформлено красиво. Таня заранее позаботилась о торте, закусках, украшениях и цветах. В доме витал уют и лёгкий аромат запечённого мяса вперемешку с лилиями. На столе стояли салаты, фрукты, запечённый картофель, шампанское и соки. Вся семья Голубиных собралась в этот вечер: тёти, дяди, двоюродные, крёстные, соседи с этажей, все, кто когда-либо что-то значил в жизни Тани. Женя сначала чувствовала себя гостьей, как обычно, но чем дольше она сидела за тем длинным праздничным столом, тем сильнее давило внутри — это были её родственники. Почти каждый из них, кто-то по крови, через Сашу.

Она сидела рядом с Кариной, держала девочку за руку, как будто та могла стать щитом от всех этих мыслей. Иногда Женя ловила взгляд Тани или Саши и испытывала неловкость, будто что-то крадёт. А Глеб был где-то рядом, за другим краем стола, и она снова чувствовала, как будто между ними километры. Он пытался пару раз что-то сказать, даже с улыбкой предложил налить ей вина, но Женя отказалась. И не смотрела ему в глаза.

— А вы замечали, — вдруг сказала пожилая женщина в розовом пиджаке, кажется, старая подруга Тани, — что у этой девочки, у Жени, и у Саши взгляд одинаковый? Вот что-то есть. Манера говорить, даже как головой кивают. Я сегодня прямо поразилась.

Женя чуть не уронила вилку.

Саша засмеялся, махнул рукой:

— Да что вы, Светлана Ивановна, может просто потому, что оба брюнеты?

— Да нет, ты не понимаешь. Это не внешность. Это жесты какие-то.

Женя почти не дышала. Она чувствовала, как лицо заливает жар, а внутри всё холодело. Она посмотрела на Таню, на Сашу, на тёток и дядек, которые смеялись, пили шампанское, обсуждали работу и дачи — никто, никто не знал.

После ужина, когда все перешли к торту, Женя вышла на балкон, спряталась за штору и достала сигарету, которую давно держала про запас. Руки так и дрожали. Она не могла ни есть, ни пить. Слушала, как в зале смеётся Глеб. Как Карина напевает что-то на ухо бабушке.
Позже Глеб подошёл к ней.

— Ты чего на балконе одна? — спросил он тихо, прислонившись плечом к косяку.

— Просто... жарко, — ответила она, даже не обернувшись.
Он протянул ей бокал:

— Возьми, освежись.

— Не хочу, — она выдохнула и посмотрела на него. — Я устала.

— Ты всё время уставшая. И чужая какая-то. Ты же была другой.

— Может, я всегда была чужой, — сказала она, глядя на него, и в её голосе не было ни злости, ни обвинения. Только холод.

Глеб замолчал. Он не знал, как ответить.

Она ушла раньше. Сказала, что завтра учёба. Оставила Карине открытку и конфету, поблагодарила Таню и Сашу, вежливо улыбнулась всем. Но по дороге домой ей казалось, будто она сбежала. И только в автобусе, в темноте, среди чужих людей, она наконец позволила себе расплакаться. Молча, без звука. Потому что боль, которую она несла, была слишком большая для того, чтобы делиться ею с кем-то. Даже с Глебом.