9. Кладбище надежд. Лекса Зенг.

Сегодня было особенно пасмурно, небо хмурилось, отражая мое состояние. Воздух на кладбище был тяжелым, влажным, пропитанным запахом прелой листвы и сырой земли. Я стояла у ограды, вцепившись пальцами в холодный металл, и смотрела на гранитную плиту. Простую, без излишеств, как просила мама при жизни. «Никакого пафоса, Лекса. Только мое имя и даты. Остальное — в сердце».
Имя на плите было выгравировано аккуратными буквами: «Элина Зенг. Любимой матери и жене». Рядом — даты, которые я выучила наизусть, но каждый раз, когда видела их, сердце сжималось в тугой болезненный узел. Пять лет. Прошло уже пять лет, а боль не утихала. Просто стала другой — глухой, ноющей, фоновой. Неотъемлемая часть меня, сука. Подобная шуму города, к которому привыкаешь и перестаешь замечать, пока не наступает тишина.
— Я принесла твои любимые, мам, — я присела на корточки и поставила у подножия плиты небольшой букет белых роз. Мама их обожала. Говорила, что в них есть что-то благородное и печальное одновременно. — В этом году они какие-то бледные, но пахнут хорошо.
Я коснулась пальцами мокрых лепестков и замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает привычный ком. Лилиан стояла чуть поодаль, давая мне пространство. Я более болезненно переживала смерть матери. Старшая сестра была сегодня в строгом черном пальто, волосы собраны в низкий пучок, на лице — скорбная маска, за которой пряталась своя боль. Мы редко говорили о маме. Слишком больно. Слишком много недосказанного.
— Лилиан, — позвала я, не оборачиваясь. — Иди сюда.
Лилиан подошла, встала рядом. Ветер трепал полы ее пальто, бросал в лицо пряди, выбившиеся из прически. Она молча положила руку на мое плечо, и этот простой жест сказал больше, чем любые слова.
— Знаешь, — тихо сказала я, глядя на плиту, — иногда мне кажется, что она здесь. Рядом. Смотрит на нас и... не знаю... гордится? Или плачет? Мы столько всего натворили, Ли. Столько грязи. Столько крови. Она бы этого не хотела.
— Она хотела, чтобы мы были счастливы, — ответила Лилиан, голос дрогнул. — А счастье в нашей семье... оно всегда было с привкусом крови. Ты же знаешь.
Я кивнула, не отрывая взгляда от плиты. Знаю. Еще как знаю.
Минуты тянулись, наполненные тишиной и шелестом ветра в голых ветвях деревьев. Где-то вдалеке каркнула ворона, и этот звук показался неуместно громким в кладбищенской, мертвой тишине.
Из-за поворота аллеи показалась знакомая фигура. Отец шел медленно, опираясь на трость — старая рана давала о себе знать в сырую погоду. Он был в черном пальто, с непокрытой головой, редкая седина в волосах блестела под серым небом. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Рядом с ним, в двух шагах позади, семенила сучка Лаура — вся в черном, с трагическим выражением лица, которое вызывало только тошноту. Мачеха играла роль скорбящей вдовы, хотя при жизни матери они виделись от силы пару раз и Лаура тогда еще была женой какого-то нефтяного магната.
— Отец идет, — тихо сказала Лилиан. — Я встречу его. А ты... ты побудь здесь. Сколько нужно.
Моя рука сжала руку сестры. Лилиан всегда понимала без слов. Как же я ей благодарна.
Лилиан отошла, зашагала навстречу отцу, и через минуту они втроем — Алан, Лилиан и Лаура — скрылись за поворотом, направляясь к соседнему участку, где тоже была могила. Какая-то дальняя родственница. Формальности.
А я осталась одна.
Тишина сгустилась и насела на меня. Только ветер шуршал в пожухлой траве да где-то далеко то лаяли собаки, то щебетали птицы. Я опустилась прямо на сырую землю, поджав ноги, обхватив колени руками. Пальто промокло, но мне было все равно.
— Мам... — прошептала я, и голос сорвался. Прикусила губу, заставляя себя говорить. — Я не знаю, что со мной происходит.
Слова полились сами, сначала тихо, потом громче, отчаяннее. Я говорила, глядя на гранит, на выбитые буквы, на бледные розы, и казалось, что мама действительно слышит. Сидит где-то рядом, в этом сыром воздухе, и слушает.
— Я запуталась, мам. Совсем запуталась. Этот псих... Хандер Эванс. Ты бы его видела. Он... он ненормальный. Он убивает людей и называет это искусством. У него в голове тараканы размером с собаку. И он... он меня преследует. Смотрит так, будто я — смысл его жизни. Признался в любви. Представляешь? В любви! Психопат-маньяк, который коллекционирует трупы, говорит мне о любви!
Я горько усмехнулась, провела ладонью по мокрому граниту. Какая же ирония.
— И самое страшное, мам... самое страшное — я не могу выкинуть его из головы. Каждую ночь, каждый день. Он снится мне. Эти его черные глаза. Эта безумная улыбка. То, как он смотрел на меня, когда я выстрелила... в сантиметре от виска, мам. А он даже не моргнул. Только смотрел с этой своей дурацкой нежностью, от которой хочется то ли убить его, то ли... то ли обнять.
Слезы потекли по щекам — горячие, соленые, смешиваясь с холодными каплями начинающегося дождя. Я не вытирала их. Позволила течь. Только здесь, на могиле у матери, я никогда не вытирала слезы.
— Я пыталась забыть. Честно. Работала, выполняла поручения отца, даже с Дуером пару раз встречалась — он цветы носит, улыбается, говорит красиво. А меня тошнит от него, мам. Тошнит! Потому что он смотрит на меня как на вещь, которую можно купить. А Хандер... он смотрит как на... как на чудо. Как на самое ценное, что есть в его гребаном мире.
Мне пришлось замолчать, голос совсем ломался от слез. Я шмыгнула носом, утерла слезы тыльной стороной ладони.
— Я не знаю, что делать. Война между кланами не прекращается. Отец что-то задумал, я чувствую. Лаура плетет интриги. Дуер наседает. А я... я думаю о нем. О психе, который похитил меня и опоил снотворным, а потом просто смотрел, как я сплю. Не тронул. Не прикоснулся. Только смотрел. И поцеловал в лоб, когда я уходила. Как святыню какую-то.
Всхлип вырвался сам, громкий, отчаянный. Я зажала рот рукой, пытаясь затолкать его обратно, но слезы лились сильнее, тело сотрясала дрожь.
— Я не хочу его любить! — голос сорвался в пустоту, и ветер унес бессмысленные слова. — Не хочу! Он враг! Он убийца! Он разрушит меня! Но почему тогда, когда я не вижу его, мне становится пусто?
В небе прозвучал раскат грома. Я дернулась и замолчала, тяжело дыша. Слишком много я сказала вслух. Дождь начался внезапно, холодные струи стекали по лицу, по волосам, затекали за воротник. Я смотрела на плиту сквозь пелену дождя и слез и видела только расплывчатое пятно.
— Прости меня, мам. Прости, что я такая слабая. Прости, что не могу справиться. Прости, что... что, наверное, скоро совсем с катушек слечу. Но если ты меня видишь... если ты правда здесь... помоги мне. Помоги понять. Или дай сил забыть. Потому что я больше не могу.
Я уткнулась лбом в мокрый гранит, обхватив плиту руками, и затряслась в беззвучных рыданиях. Тело била крупная дрожь, зубы стучали, но я не могла остановиться. Всё, что копилось две недели — все мысли о нем, все сомнения, все страхи — выплеснулось наружу в этом отчаянном, болезненном плаче.
Дождь хлестал все сильнее, барабанил по зонтикам редких посетителей кладбища, по гранитным плитам, по голым веткам. А я все сидела, прижимаясь к могиле матери, и плакала. Плакала, пока не кончились силы.
— Лекса! Лекса, господи!
Голос Лилиан пробился сквозь шум дождя и пелену отчаяния. Старшая сестра подбежала, присела рядом, схватила за плечи. Ее лицо было мокрым от дождя, глаза расширены от испуга.
— Ты вся ледяная! Сколько ты тут сидишь?! Вставай! Немедленно вставай!
В моей голове было пусто, только слезы продолжали течь, смешиваясь с дождем. Я попыталась что-то сказать, но губы не слушались, только дрожали.
— Я... я не могу... Лиль... я не могу...
— Можешь! — Лилиан силой подняла меня на ноги, подхватила под руку. — Ты Зенг, черт возьми! Ты сильная! Пошли!
Она потащила меня к машине, припаркованной у входа. Я шла, спотыкаясь, почти не чувствуя ног. В голове шумело, перед глазами плыли круги, дыхание сбивалось, переходя во всхлипы. Паническая атака накрывала с головой, лишая воли, лишая мыслей, оставляя только животный страх и пустоту.
Лилиан впихнула меня на заднее сиденье своего внедорожника, сама села рядом, обняла, прижала к себе. Я ткнулась лицом в плечо сестры и затряслась в новом приступе рыданий, уже тихих, почти беззвучных.
— Тш-ш-ш, маленькая, — Лилиан гладила по мокрым волосам, прижимала к себе, баюкала, как в детстве. — Я здесь. Я с тобой. Все будет хорошо. Я никому тебя не дам в обиду. Даже тебе самой.
Дождь хлестал по стеклам машины, заливая их сплошным потоком воды. Внутри было тепло, пахло духами Лилиан. Я закрыла глаза, позволяя сестре укачивать себя, позволяя себе быть слабой. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.
— Поехали, — тихо сказала она водителю. — И побыстрее.
Машина тронулась, увозя нас с кладбища, оставляя позади серое небо, мокрые плиты и белые розы, которые дождь быстро превращал в увядающее месиво. Я не оборачивалась. Прижималась к сестре, ловила ртом воздух и пыталась успокоить бешено колотящееся сердце. Прости меня, мам. Я не справлюсь. И это меня убьет.